Меня бросало из тусовки в тусовку; от количества событий и новых лиц, появившихся в моей жизни, у меня начинало рябить в глазах. То я оказывалась среди представителей чистого декаданса в его классическом проявлении. Люди говорили только об искусстве, только о «высоком», под хорошее вино в эстетских бокалах. Неспешная умная беседа. Дамы, заламывая руки, рассуждали о своих творческих исканиях. Прекрасный юноша с волнистыми волосами, похожий на молодого Есенина, изъяснялся длинными сложноподчиненными предложениями. Даже упоминания о нынешних трагических, но очень далеких от этих людей событиях в виде войны шли через призму высокого искусства как некая иллюстрация, характеризующая тонкую душу художника. То меня забрасывало на собрание научных мужей и редких научных и околонаучных дам. Перед нами выступала модная писательница, поэтесса. Она себя называла доктором культурологии. Ее внешний вид – синяя косынка-бандана на голове, слегка оттопыривающая ее уши, длинная цветастая юбка в стиле пэчворк, очки «а-ля пенсне» – толкал мое бурное воображение в не менее бурные постреволюционные годы начала прошлого века, когда девушки боролись с любым проявлением буржуазности и требовали, чтобы их любили исключительно за красоту души, а не за внешние женские признаки. Для полноты картины в зале не хватало только революционных матросов в черных бушлатах. Доктор культурологии говорила исключительно о революции и о войне. Она широко шагала по сцене взад-вперед, прямо как Ильич – вождь мирового пролетариата, смело бросала в зал резкие фразы и длинные цитаты, умело защищалась от оппонентов. С ней спорил некий энтузиаст-философ – ну, просто молодой Маяковский. Как это обычно бывает в философско-гуманитарной сфере, всем было все равно, что говорят остальные, главное – озвучить свою точку зрения, и мнение оппонента мало кого интересовало. После всех этих мероприятий у меня только дико начинала болеть голова, а значимых результатов в решении моих насущных задач эта светская суета мне не приносила.
Как ни странно, но на помощь мне чаще приходил виртуальный мир, нежели реальный.
Учитывая мой десятилетний опыт проживания и преподавания в Москве, я в академической среде Украины практически не была известна. С моим российским докторским дипломом мне грозила мучительная процедура переаттестации. Это была довольно длительная бюрократическая экзекуция, проходить которую я в мирное время не видела смысла. Высшую школу я не любила, во всяком случае, в той форме, в которой она была. Из нее я сбежала еще в Москве, и обратно возвращаться мне совсем не хотелось. Но в нынешней шаткой ситуации, став переселенцем и лишившись дома, игнорировать свои докторские дипломы было, конечно, глупо. Я даже нашла себе место в одном из киевских вузов. Им был нужен доктор наук, точнее, человек с ученой степенью доктора философских наук. А мне стабильные 5000 гривен тоже не помешали бы, учитывая необходимость съема жилья. И я отправилась в Министерство образования выяснять, что можно сделать, учитывая мое положение переселенца и докторские российские дипломы. Ответить на мой вопрос там смогли не сразу. Исписав три страницы блокнота телефонами различных отделов Министерства образования, я наконец нашла даму, разбиравшуюся в данной проблеме. Она внимательно выслушала меня и задала вопрос, на который я до сих пор не знаю, что ответить. Дама строго посмотрела на меня и спросила: «А зачем вы в Россию поехали, вам было плохо в Украине?» После разговора с ней стало понятно, что в моих дипломах и монографиях страна не очень нуждается. С академической карьерой было покончено.
И вот через
На первом этапе меня, как «женщину-философа из Донецка», представили в один закрытый бизнес-клуб. По описанию своей жизнедеятельности он больше напоминал мне клуб анонимных алкоголиков, но позиционировал себя исключительно как закрытый клуб, в котором проходят элитарные встречи «без галстуков».
