Она очень любила готовить, особенно первое. Наваристые борщи, рыбные солянки, грибные супы, в которых стоял половник. Летом же предпочитала рыбный холодец. В доме без кондиционера при тридцати шести градусах жары этот часами вывариваемый холодец я буду помнить долго. Обед для Марьи Саввишны был целой церемонией. Она наливала себе тарелку до краев, обильно заправляла сметаной. Глядя на нее в этот момент, я сразу вспоминала картины Кустодиева. В доме вообще был культ еды.
Когда ей исполнилось шестьдесят, ко дню рождения готовились две недели, на помощь были даже выписаны родственники из деревни. Я сбилась со счету в количестве блюд. Одного компота было сварено пять ведер. А когда летом начался период консервации, дом превратился в непрерывный консервный завод. За один день они закрыли 18 ведер только помидор. Прожив всю сознательную жизнь в Киеве, она каким-то удивительным образом сохранила традиции и устои сельского жителя.
Комнаты хозяйка сдавала не от хорошей жизни. Ей надо было содержать двух своих мальчиков, которых она окружила трогательной заботой. Она внимательно следила за тем, чтобы они хорошо кушали, чтобы были красиво и модно одеты. Одному мальчику было тридцать шесть лет, второму – сорок. Мальчики были разные, по ее меткому выражению: «удачный» и «неудачный». Оба нигде не работали. Старшенький – «неудачный» – сидел в тюрьме. Как выяснилось, у него было восемнадцать лет ходок за спиной. Я въехала в квартиру как раз к моменту его освобождения.
С его выходом на свободу закончился спокойный этап моего пребывания в этом доме. Девочка-студентка из Могилянки быстро съехала. Ей на смену пришел новый житель, точнее квартирант, если еще точнее – квартирантка. Я ее окрестила «девицей-гренадером». Работала «девица-гренадер» кем-то на телевидении. Несмотря на свои внушительные размеры, имела тихий и лилейный голос, мягкие и плавные движения. Меня она не замечала и как-то умудрялась проходить практически сквозь меня, как сквозь пустое место, я для нее была лишь временной частью экспозиции в этом доме.
«Девица-гренадер» одевалась очень своеобразно: это были преимущественно длинные платья практически в пол, длинные волосы она закручивала каким-то замысловатым узлом. Ее ярко-красное платье, резко-сладкие духи, замысловатые букли на голове снова оживляли в моем мозгу образы прекрасных кустодиевских женщин, и бурное воображение в очередной раз переносило меня в начало века, в меблированные комнаты, ставшие позднее коммуналками. И снова и снова я ощущала себя в некой машине времени, несущей меня неизвестно куда и неизвестно в каком направлении. И только Щекавица в окне, остававшаяся всегда незыблемой и постоянной, возвращала меня в реальность.
А реальность была непроста. С выходом из тюрьмы «неудачного» сына наша жизнь заметно изменилась. Помню, как-то пришел «неудачный» с другом. Явился со словами: «Босяка сегодня посадили, милиционера зарезал». Хозяйка тяжело вздохнула и начала накрывать стол. Простая пища – борщ, гречневая каша. С его приходом квартира наполнялась какой-то странной, нездоровой энергетикой. Восемнадцать лет отсидки не проходят даром. Его походка на полусогнутых ногах, интонации, его речь. Этот человек был частью мира, который я видела только в кино. Он действительно очень походил на Промокашку из «Места встречи изменить нельзя», только потолще. А когда они вытащили мешки одежды из «сэконд-хэнда» и стали ее перебирать – я захотела себя ущипнуть. Это были настоящие кадры из какого-то криминального детектива – сцена в бандитской «малине». Я тогда вспомнила историю: у моих друзей была собака, добрейшей души «человек», но кусала она только милиционеров и отсидевших. Наверное, она, как и я, чувствовала те же странные потоки, которые исходили от этих людей.
Летом стало совсем тяжело, хозяйка с «удачным» сыном часто уезжала к родственникам в деревню. На освободившееся пространство вваливал «неудачный» со своей «девушкой», которая положила глаз на его часть от четырехкомнатной квартиры на Подоле. Она тоже имела четыре судимости. «Девушка» упорно называла хозяйку «мамой», а та упорно этого не слышала и так же упорно не отзывалась.
