Переехав в эту квартиру, я попала совсем в другой социальный слой, совершенно отличный от того, к которому привыкла. Периодически я себя чувствовала ученым-антропологом, изучающим иные социальные миры. Уже позднее я столкнулась с понятием так называемой «барачной культуры». Его употребляли применительно к советской реальности, когда люди долго жили в бараках и коммунальных квартирах, привыкли к минимуму жизненных потребностей. Эта барачная культура оказалась очень долговечной. И я волей судьбы попала в социальный слой, живший согласно ее традициям. В нашем доме очень многие жильцы сдавали комнаты квартирантам. С одной стороны, это была чисто экономическая проблема – многим старикам трудно было существовать на пенсию. С другой стороны – это характерная черта нашей действительности, когда в очереди тебе обязательно будут дышать в затылок, или в пустом троллейбусе обязательно сядут рядом с тобой, или будут жить несколькими поколениями в одной квартире, даже имея возможность разъехаться. В отличие от патриархальной традиции, барачная культура – это не столько потребность жить одной семьей, сколько отсутствие потребности в наличии своего личного пространства.
Пока я жила в этом доме, главной моей задачей было сохранить роль наблюдателя или безличностного голоса за кадром. Иначе от избытка впечатлений у меня довольно-таки часто могла просто поехать крыша. О моем новом жилище и его обитателях можно написать отдельную книгу. Например, о соседке справа, вдове народного артиста СССР – некогда очень красивой женщине, в свои глубокие за 80 выглядевшей на 50 и при этом бесконечно одинокой и несчастной. Или соседях слева, где в одной квартире жили три поколения семьи уже со своими семьями, детьми и животными. За время проживания в этом доме я вспомнила и «Зойкину квартиру», и «Золотого теленка», и «Покровские ворота», и много еще других, не менее прекрасных произведений.
И дом, и двор были просто кадрами из чернушного фильма времен перестройки. Старый обшарпанный подъезд, побеленный когда-то очень давно в блекло-розовый цвет, был весь в серых грязных потоках и следах от ботинок. Во дворе располагалась старинная подольская «алкашка». Алкоголики со всего Киева съезжались сюда на свои собрания. Жизнь у них была бурной и веселой. «Алкашка» работала практически круглосуточно. С другой стороны двора находился детский сад. Летом по утрам я пила кофе под крики воспитательницы, доносившиеся в мое окно на пятом этаже. «Діти сіли, руки за спину, встали. Раз-два. Аня, припини сидіти», – кричала воспитательница. Утренняя зарядка в детском саду проходила под музыкальное сопровождение из фильма «Мой ласковый и нежный зверь».
Обитатели нашего дома были характерными персонажами все того же чернушного фильма времен перестройки. Перед домом на лавочке сидела в окружении штук двадцати котов традиционная домовая кошатница. Она кормила своих любимцев объедками. Как-то летом наш дом с этими котами был атакован блохами. Первым пострадал первый этаж, жильцы вызвали санэпидстанцию, и блохи переселились на верхние этажи. Моя хозяйка целое лето бегала с дихлофосом и брызгала цветастые паласы. Кто-то вспомнил, что запах полыни отпугивает блох. Весь подъезд выстлали полынью, и он стал напоминать рождественский вертеп.
На третьем этаже у нас была изба-читальня. В разломанном кресле, рожденном, как и все в этом доме, еще в СССР, сидел наш сосед с третьего этажа и читал книгу. Читал он днем и ночью – в самом прямом смысле. Я его там заставала и в пять утра, и среди дня, и поздно вечером. Вместо дна он приспособил какой-то ящик. На соседе был традиционный клетчатый халат, спортивные штаны с вытянутыми коленками, очки с метровыми линзами, имелась пол-литровая чашка чая и сигарета. Вместо пепельницы он использовал жестяную банку.
Отдельного описания достойны жильцы нашей квартиры. Моя хозяйка с очень благородным именем-отчеством – Марья Саввишна – всем своим внешним видом, повадками напоминала дородную купчиху или хозяйку меблированных комнат дореволюционных времен, когда комнату сдавали вместе с обедом. Такие комнаты обычно в далекие царские времена снимали студенты Бурсы, которая когда-то также располагалась на Подоле.
Марья Саввишна была единственным светлым пятном в нашем «тихом дурдоме». Собственно, только благодаря ее присутствию я смогла так долго там пробыть. Весь дом держался на ней. Свою четырехкомнатную квартиру она содержала как гостиницу. Из четырех комнат сдавалось две. В третьей жила она с сыном. Четвертая была проходная. Хозяйке было все равно, какая у меня прописка, откуда я родом. Без лишних вопросов меня пустили в дом.
