Как-то раз, когда Марья Саввишна с «удачным» сыном уехала, к «неудачному» с невестой пришли гости. К счастью, я их не видела. Но их видела наша полоумная соседка, вдова народного артиста СССР. Крыша у нее поехала, видимо, еще лет двадцать назад. И она очень гармонично вписывалась в наш тихий, а в тот день очень громкий дурдом. Соседка всегда стояла под своей дверью и внимательно следила – кто пришел, кто ушел. Меня она любила и называла: «Солнышко». По легенде, я фигурировала в этом доме в качестве журналистки. Она была сама в прошлом журналистка, актриса и очень красивая женщина, очевидно, привыкшая к вниманию мужчин. Теперь ей все время казалось, что какой-то мужчина хочет к ней проникнуть. И я никак не могла понять: она боится этого или с нетерпением ждет. Но даже ей друзья нашего «неудачного» показались не теми мужчинами, с которыми бы она скоротала вечерок. Соседка подняла большой крик: «Что это за люди?!» Выяснение отношений затянулось до полуночи. А в полночь «неудачный», как мальчик, хорошо воспитанный мамой, решил прибраться – утром мама возвращалась из деревни. Он стал подметать ковер в коридоре. Я всю ночь слушала размеренный звук веника за дверью и думала: «Где бы это я все увидела, живя в своем бесконечно благополучном мире, если бы не эта чертова война?»
Жизнь по-прежнему меня вертела и крутила, и в какой-то момент мне снова стало казаться, что это все – не со мной, я смотрю кино, в котором играю главную роль. Кино о том, как человек расстается со своими иллюзиями и происходит переоценка ценностей. Как проверять себя на прочность, потому что оказывается, что ты способен на то, о чем в нормальной жизни даже и подумать боялся. Как на твоих глазах меняется твое окружение. Как в трудные времена проявляются человеческие качества – твои и окружающих. О выборе, о прощении, о предательстве. О том, как учишься засовывать свою гордыню куда-то подальше, когда стоит цель банально выжить. О бессонных ночах, слезах, чужих диванах, ненавистных клетчатых сумках, об автобусах и поездах. Об удивительных встречах, ради которых ты согласен еще раз пройти этот путь. Я все больше чувствовала себя героиней фильма.
Я настолько вжилась в этот киношный образ, что в какой-то момент в мою жизнь ворвался самый настоящий кинематограф.
Мне позвонил один знакомый и предложил участвовать в проекте. Я даже не очень поняла, что к чему, но почему-то, не раздумывая, сразу согласилась. Местом встречи участников проекта была Лавра. Как-то так сложилась, что Лавру я практически всегда обходила стороной. Я не была человеком воцерковленным. Слово «Лавра» вызывало у меня исключительно образ Нестора Летописца, пишущего при свете лампады «Повесть временных лет».
Я пришла на встречу. Нас собирали в одном из тенистых двориков Лавры. Я немного опоздала, во дворике уже были какие-то люди. Я сразу обратила внимание на мужчину аристократической внешности – он сидел на лавочке, забросив ногу за ногу, и разговаривал по телефону. Мужчина очень напоминал мне какого-то известного американского киноактера. Я уставилась на него, тщетно пытаясь определить – на кого он больше похож: на Клинта Иствуда, на Пирса Броснана или еще кого-то. Человек десять оживленно беседовали между собой. Судя по их шортам и майкам, все они были явно не церковными служащими. Стояла ужасная жара. А в этом лаврском дворике было на удивление прохладно и очень спокойно. Вся суета города осталась за монастырскими стенами.
Человек, сидевший на лавочке, оказался руководителем проекта, в котором мне предложили принять участие. Режиссер – так я назвала его на своем внутреннем сленге. Научить людей, совсем далеких от кинематографа, видеть мир через призму кинообразов было его мечтой. С этой целью он создал школу экранной письменности, в которой намеревался обучать всех желающих киношной грамоте. Мы были первой экспериментально-пилотной группой, а объектом нашего кинематографического исследования стала Лавра.
В эти три дня, прожитые мной на съемочной площадке в Лавре, все было удивительным: и съемочный процесс, и шумная киношная компания, и общение с прекрасными людьми. Команда подобралась отличная. На три дня весь остальной мир остался где-то там, за стенами Лавры, а нас полностью поглотило таинство кинематографа. Такого творческого подъема я не испытывала давно. Но моим самым главным открытием этих дней стала сама Лавра. Она была абсолютно самодостаточным и живым организмом, живущим по своим законам и ритмам. Эти законы не были привязаны к службе, обрядам, к работе музея-заповедника. Это было нечто другое. Когда ты попадал туда – ты вроде бы продолжал жить своей жизнью: что-то говорил, куда-то ходил, что-то делал, умничал или спорил, а на тебя снисходительно смотрела со всех сторон Вечность. Даже время замедляло там свой ход.
