Это мнение формировалось в коммуникационной сети, «столь плотной, что весь Париж гудел от новостей о государственных делах. Информационное общество существовало задолго до интернета». Благодаря сложившимся цепям коммуникации новости получали определенную окраску и значение. Со временем общественное мнение, которым прежде пренебрегали как капризом переменчивой и необразованной толпы, стало важным фактором для философов и публицистов. Они начали взывать и апеллировать к нему как к высшей инстанции. Правительство оказалось вынуждено принимать его во внимание. Тем не менее «Месье ле Публик» как сила, исходящая от улиц, существовал задолго до его признания философами. По утверждению Дарнтона, он «существует по сей день, каковы бы ни были успехи социологов, пытающихся занять его место». Его генеалогия становится понятной благодаря работе историков, овладевших методом детективного расследования, – именно так автор называет свой подход, основанный на анализе данных полицейских архивов. В середине XVIII века Париж еще не был готов к революции, но в нем уже сложилась «эффективная система коммуникации, информирующая общество о важных событиях и дающая постоянные комментарии к ним. Коммуникации позволяли сплотить общество благодаря актам передачи и получения информации, построенным на общем ощущении вовлеченности в государственные дела». И «процесс четырнадцати» позволяет нам изучить этот важнейший процесс с короткой дистанции.
Знаменитый французский леворадикальный мыслитель и художник Ги Дебор (1931–1994) в 1967 г. подарил нам важную метафору, описывающую современное общество, – «спектакль». Речь идет прежде всего о том, что мы не актеры, а зрители, наблюдающие за тем, как жизнь проходит мимо нас, и довольствующиеся этим наблюдением. Нашу пассивность Дебор объясняет вполне по-марксистски – как следствие отчуждения трудящихся от средств производства. Зато само устройство «общества спектакля» автор описывает весьма остро, свежо и ярко. По его мнению, наша жизнь сегодня – это «необъятное нагромождение спектаклей. Все, что ранее переживалось непосредственно, теперь отстраняется в представление».
Развитие процесса специализации людей зашло настолько далеко, что мы получили автономный «мир образов, где обманщик лжет себе самому». Увы, форма и содержание спектакля подчинены единственному императиву – оправдать цели и условия существующей общественной системы. Спектакль не говорит нам ничего, кроме того, что все вокруг – благо и ничего кроме блага. Он – «солнце, никогда не заходящее над империей современной пассивности». Спектакль говорит от имени других, как «дипломатическое представительство иерархического общества перед самим собой, откуда устраняется всякое иное слово». Это «непрерывная речь, которую современный строй ведет о самом себе, его хвалебный монолог». Поэтому общество спектакля – общество зрительское, и в этом качестве «спектакль есть основное производство современного общества».
Почему это плохо? Потому что спектакль есть утверждение видимости – и всякой человеческой жизни как видимости. По сути, это «отрицание жизни, ставшее видимым». Это экономика, развивающаяся ради самой себя, а не ради человека. Начиная с устранения «быть» ради «иметь», она трансформирует «иметь» в «казаться». Кроме того, спектакль занимает у людей основную часть времени, проживаемого ими вне рамок производства. Чем больше человек созерцает, тем меньше он живет! Мы попали в «дурной сон современного общества, который в конечном счете выражает только его желание спать. И спектакль – страж этого сна».
Спектакль зиждется на разделении и пролетаризации мира, он – «циклическое производство разобщения». Все блага, которые мы получаем от спектакля, постоянно упрочивают условия разобщенности масс, превратившихся в «одинокие толпы». В спектакле одна часть мира представляет себя всем миром и объявляет себя высшей по отношению к нему. Чувственный мир искусственно замещается набором разрешенных образов. Это «мир товара, господствующий над всем, что переживается». Экономика преобразует мир, но преобразует его только в мир экономики! Итак, «спектакль есть капитал на той стадии накопления, когда он становится образом». В его мире «сконструированный и выбранный кем-то другим образ становится главной связью индивида с миром, на который он прежде смотрел сам».