Россия представляет собой именно такой «возвратный» случай. Инглхарт рассматривает ее как часть группы «посткоммунистических стран», чье население пережило в 1990-х годах сильнейший шок вследствие ломки привычной общественной системы. «Безопасность имеет как психологический, так и физический аспекты. Коллапс системы убеждений может уменьшить ощущение безопасности в такой же степени, как война или экономические трудности». Коммунистическая идеология носила квазирелигиозный характер, вселяя в людей «уверенность, что мир находится в руках непогрешимой высшей силы, гарантирующей тем, кто следует ее правилам, в конце концов благополучный исход». Крах коммунизма «привел к масштабному снижению субъективного благополучия среди жителей бывшей советской империи». Это и позволило «религиозности и национализму заполнить идеологический вакуум». Как результат, в посткоммунистических странах произошло возрождение религии. Они в большинстве своем до сих пор остаются на обочине секуляризационного процесса. Однако в тех из них, где экономические трудности оказались быстро и эффективно преодолены (например, в Словении), рост религиозности уже прекратился, и движение сменило свой вектор. Теперь бал там правят постматериалистические ценности свободного выбора, что ведет к снижению религиозности, но с определенным лагом по сравнению с другими странами с высокими доходами.
Еще одним известным исключением из процесса секуляризации до последнего времени были США. Если в целом по миру рост доходов и повышение безопасности вели и ведут к распространению норм индивидуального выбора, что снижает уровень религиозности, то в Америке это было не так. Однако в последние годы и здесь ситуация радикально поменялась. «В 1990 г. жители Швеции были первыми, кто достиг переломной точки, в которой поддержка норм индивидуального выбора превысила поддержку норм рождаемости; в дальнейшем к шведам присоединились жители почти всех богатых стран, последней из которых не так давно стали США». Драйвером здесь, как и везде, стала смена поколений. Если в 1982 г. 52 % американцев сказали, что Бог очень важен в их жизни, то в 2017 г. – только 23 %. Доля тех, кто никогда не посещает богослужений, выросла с 16 до 35 %. Когда доля людей, придерживающихся норм индивидуального выбора, достигает критического уровня, вектор изменений меняется на противоположный, и приверженцы традиционных норм оказываются в меньшинстве. Это ведет к культурному и политическому расколу, который, однако, не может остановить дальнейший дрейф в сторону секуляризации. Вопрос о США правильнее формулировать так: почему эта богатая страна так долго оставалась в стороне от общего тренда?
По оценке Инглхарта, это происходило по причине пониженной по сравнению со странами Европы и Японии экономической безопасности. В США отсутствует современная общественная система медицинского обслуживания, крайне жесткие нормы трудового права, сильное антипрофсоюзное законодательство и т. д. Именно поэтому большинство американцев до недавнего времени находили в религии защиту от трудно предсказуемых и неуправляемых рыночных сил. В других странах с высокими доходами такую защиту обеспечивает государство всеобщего благосостояния. Но означает ли снижение религиозности наступление царства аморальности и гедонизма? Наверное, это самый серьезный вопрос всей книги. Консерваторы, приходящие в ужас от забвения молодым поколением норм рождаемости, освящаемых религией, именно так и думают. Автор же полагает, что это не так. Будущее мира, по его мнению, лежит в распространении североевропейской общественной модели, наиболее ярко представленной Скандинавскими странами и Нидерландами. Здесь религиозность близится к нулю, но уровень преступности крайне низок, а уровень взаимного доверия, вовлечения людей в демократическую политику, альтруизма, толерантности, наоборот, рекордно высок. Конкурирует с североевропейской моделью не американская, которая сейчас переживает эрозию, а китайская – тоже секулярная, но гораздо более авторитарная. Автору она несимпатична, и он находит множество аргументов (правда, не основанных на данных) против нее. Крах религии открывает перед миром самые разные возможности, а какая из них реализуется – зависит от всех нас.