Как символ нашей общей веры демократия остается на высоком пьедестале, идеологической альтернативы ей не видно, а число демократий в мире растет. Однако «доверие к компонентам демократии – партиям, выборам, парламентам, правительствам – находится в серьезном упадке». Одно из следствий этого – рост популярности экстремистских и антидемократических сил. Крастев усматривает в этом нарушение связи между «персональной свободой индивида и коллективной мощью избирателей». Прежде, чтобы защитить свои права, индивид нуждался в поддержке партий, профсоюзов и других организованных сил. Сегодня он не верит в демократические организации. Происходит «зарождение постполитической демократии. Именно политика переживает кризис».
Правительства по-прежнему зависят от воли избирателей, но управление экономикой больше не в их власти: «политика свелась к искусству регулирования императивов рынка». Иными словами, неолиберальные реформы и глобализация обессилили национальные правительства, перешедшие в услужение транснациональному капитализму. «Только рынок сейчас решает, какой будет экономическая политика» (уточним: не рынок, а глобальные монополии, давно покончившие с рыночной конкуренцией).
Не видя перемен в своей жизни вне зависимости от того, какое правительство находится у власти, избиратель теряет интерес к политике, ведь она ничего не решает. Демократия превращается в дорогостоящую бутафорию, все больше по-настоящему важных вопросов просто исключается из сферы компетенции национальных правительств. Глобализация, демократия и национальный суверенитет взаимодействуют так, что мы имеем «демократию без выбора, суверенитет без смысла, глобализацию без легитимности». Избиратель утратил «способность противостоять власти рынка ради общественного интереса», и теперь его голос «становится простым шумом».
В Западной Европе эта проблема стала следствием в том числе интеграционного проекта, передавшего власть наверх, в неподконтрольный избирателям Брюссель. В Америке, запустившей неолиберальный и глобализационный процессы, ситуация обстоит не лучше: там «демократия превратилась в цыплячью игру, в которой не допустить другую сторону к управлению важнее, чем управлять самому». Результат – тотальный «затор» (gridlock) в политической системе. Американские политики поддерживают интерес избирателей к выборам, заставляя их выбирать между черным и белым; европейские более изобретательны в стилевом разнообразии. Однако и там и сям политика выхолащивается и теряет свое демократическое содержание.
Альтернативные политические движения, растущие на этой почве, смотрят не вперед, а назад: «они хотят перемен, но не имеют ясного представления, какими должны быть эти перемены и откуда они могут начаться. Они прекрасны в своих политических жестикуляциях, но слабы в осуществлении политического действия». В отличие от поколения 1968 г., требовавшего нового мира, нынешнее поколение выходит на улицы, чтобы потребовать дать «право жить в мире своих родителей». Левые политические силы деморализованы и разгромлены, лишены привлекательного идеала, и на авансцену выходят ультраправые, настроенные ксенофобски и сверхконсервативно.
Им помогает тот факт, что «запуганное большинство – те, кто имеет все и кто тем не менее всего боится, – стало главной силой европейской политики». Открытость мира и свобода передвижения сыграли злую шутку в этом деле: теперь граждане «реагируют на неудачи демократии тем же способом, каким они выражают свое разочарование рынком. Они просто уходят… покидая страну или переставая участвовать в выборах». Но ведь именно готовность остаться и изменить реальность лежит в основе демократической политики!
Снова и снова Крастев утверждает: «граждане утрачивают доверие к демократическим институтам не потому, что эти институты стали менее эффективными или более коррумпированными, но потому, что мы утратили способность влиять на них. Вопрос доверия к демократии – это вопрос влияния». Ученый не верит в цифровизацию как рецепт возвращения доверия: «смартфоны могут облегчить нам контроль за политиками, но доверие имеет отношение к работе институтов, за которыми люди не могут непосредственно следить». Борьба за «открытое правительство» усложнила жизнь правительствам, но не повысила доверие граждан к ним. Вопрос остается без ответа, а демократический процесс превращается в демократический тупик.
«Управление недоверием» становится единственным реалистичным способом политики в тяжелые времена, а само понятие демократии редуцируется к процедуре. Такая демократия не может вдохновлять людей. Решение явно лежит по ту сторону современного «турбокапитализма», который давно исчерпал свой демократический потенциал, но по-прежнему использует демократическую фразеологию, чтобы устранить всякую конкуренцию на поле идей. Сколько же еще ему удастся обманывать человечество?