Река под ногами шумела. Камни осыпались, знаменуя передвижения Ивана. Вспорхнула мелкая птица, и всё затихло, кроме гула воды.
Я замерла. Тишина.
— Вань… — осторожно позвала я.
Не откликается.
Боже!
Я тщетно пыталась высмотреть скалолаза в синей куртке и чуть с ума не сошла, не зная, что делать: бежать за помощью, кричать или ждать, надеясь? Сколько я ни выглядывала, синего пятна или светлую голову разглядеть не смогла на на берегу, на дне пропасти, ни за внушительными валунами, громоздящимися над рекой, тоже.
Куда он исчез?! Я же так поседею…
И вдруг из-за проклятых папоротников поднялся прямо к моему лицу дрон. Я уставилась на него с раскрытым ртом, как снежный человек на летающую тарелку. Дрон полетел по дорожке обратно — туда, откуда мы пришли. Я, как завороженная, пошла за ним и, свернув по бетонной лестнице, заметила синюю фигурку у самого рукава реки. Красницкий помахал мне рукой.
— Иван! — крикнула я, отчаянно обрадовавшись, и замахала в ответ.
Как он туда спустился?! Зачем?!
Иван, как бы приглашая, мотнул головой в сторону водопада, у которого мы встретились, а потом перескочил с валуна на валун и пошёл вдоль реки.
У него просто не получается подняться обратно по скале! — догадалась я и побежала по дорожке.
Дрон жужжал, как ожиревшая стрекоза, рядом. Я следила за синей курткой, почему-то продолжая волноваться, словно Красницкий мог угодить в реку, свернуть себе шею или ещё что угодно. Он же шёл напролом, перепрыгивал, бежал, рискуя на каждом шагу, будто глупый мальчишка в погоне за адреналином. Потом берег реки скрылся под величественным утёсом, поросшим мхом, дрон поднялся высоко, прочертил вектором направление в небе и исчез. Я помчалась к водопаду.
Когда я оказалась у ступеней последней лестницы, Иван уже стоял у заводи, небрежно помахивая моим рюкзаком. Позёр!
Я подбежала, Иван протянул мне пропажу.
— Вуаля.
— Спасибо! — выдохнула я, не понимая, как он может быть одновременно таким привлекательным и настолько же отталкивающим: хочется поцеловать его и заехать камнем в лоб. Или это мне так везёт на реакции? Аллергия? Люблю же я орехи, а потом задыхаюсь от них. Того и гляди, пятнами пойду…
Красницкий с усмешкой раскланялся передо мной, как мушкетёр.
— Не за что. Но в следующий раз перед тем, как пинаться мешками над пропастью, вынимай ценные вещи.
— Почему ты пошёл по реке? Ты не смог подняться? — спросила я, пытаясь отдышаться.
— А ты волновалась? — ответил он с хитрецой в глазах.
— Вот ещё! — соврала я.
— Волновалась, я вижу, — хохотнул он. — И это хорошо!
— Ах так?! Ты специально заставил меня понервничать? Тогда зачем нужно было так нестись по скользким камням?! Взрослый же мужик, должен понимать, что горы не игрушка!
— Если я рискую, то делаю это взвешенно.
— Не всегда, — ответила я, заметив, что у него по щиколотки намокли джинсы, и в кроссовках хлюпает вода.
Но Красницкий подумал про другое. Глянув на седые коконы на ветвях самшита рядом, он признал:
— Да, бываю и просто дураком. Что будем делать с рощей?
— Об этом потом. Пойдём скорее, тебе надо переодеться, а то простудишься!
Иван склонил голову и засунул руки в карманы.
— Тебя это разве волнует?
— Слушай, — рассердилась я, — гуманизм не бывает выборочным! Ты тоже человек: две ноги, две руки, голова и, надеюсь, где-то там внутри всё-таки есть сердце! Поэтому да, волнует.
— Тогда идём, — сказал он.
Я поторопилась по короткой тропинке Малого круга, чтобы срезать всё что можно, думая только о ногах Красницкого и сырости горного леса. Через дюжину метров Иван обогнал меня и встал, перегородив дорогу и уставившись серыми, как зимнее море, глазами.
— И, кстати, чтоб ты знала: у меня есть сердце.
— Это хорошо… Значит, проблемы только с воспитанием — извиняться тебя мама не научила, зато умеешь травить тлю.
— Ну извини.
— И это всё? — спросила я, раздражаясь.
Иван снова понял как-то по-своему, мотнул головой вокруг себя, показывая на погибший самшит.
— Не всё. Я сказал, что займусь этим вопросом, значит, займусь. И хочу, чтобы ты знала: каждый, кто реально виноват в распространении этой заразы, будет наказан.
— Лучше самшит спасти, чем головы рубить!
— Одно другому не мешает. Главное, что я решу. В нашей стране всегда царь хороший, бояре плохие, даже если царь — Иван Грозный.
Угу, снова он со своим самомнением, тоже Иван, кстати. Я скользнула взглядом на его мокрые кроссовки.
— Ладно, не лето, тебе надо переобуться в сухое, а лучше попарить ноги.
— Да к чёрту сухое! — сказал Красницкий. — Дослушай меня! Я не знаю, что ты там себе напридумывала, но мне реально не всё равно! Об этом, — он ткнул пальцем в сухой самшит, — я не догадывался. Я считал, что ты обвиняешь меня в вырубке рощи, которой я никогда не занимался. Оттого и недопонимание…
— Но ты никого и не хотел слушать.
— Да, не хотел. Потому что за день ко мне приходит с полсотни просящих и в пять раз больше писем с просьбами. И да, приходится сортировать, потому иногда выходят накладки со всей этой чёртовой благотворительностью. Половина просящих — мошенники или лентяи.
— Откуда тебе знать?
— А вот представь, знаю! Проверял!
— Вот как…
