В один из дней меня выводят на работу. В моем случае это уборка этажа. Я мету и мою полы. В одном из кабинетов на тумбочке под столом лежит пистолет. Мелькает мысль: «А не лучше ли застрелиться?» В ополчении ДНР действует строгий сухой закон, но некоторые равнее других, и в мусорном ведре я обнаруживаю бутылку из-под коньяка. И использованные презервативы.
Я неосмотрительно ставлю ведро с грязной водой рядом с дверью одного начальника. Тот выходит и опрокидывает ведро. Жду, что меня изобьют или впаяют еще десять суток, как предлагает один из конвоиров. Нет, отшучивается, мол, сам виноват, надо под ноги смотреть. Начальники здесь самые разные, среди них есть вполне интеллигентные выходцы с Кавказа, которые не матерятся и даже на свой лад дружелюбны. После работы мне предлагают кофе или чай, я, воспользовавшись моментом, прошу принести кипяток нам в камеру. Соглашаются. В условной караульной бойцы играют в «Контру».
Когда я возвращаюсь в камеру, у нас закрывают «кормушку», через минуту мы понимаем почему. Мужчина из соседней камеры объявил голодовку, и сейчас его избивают. Бьют беспощадно. Он орет. Я молюсь. Вечером следующего дня его вернут на «Яму» из больницы. На носилках, со множественными переломами. А я увижу человека, который профессионально занимается избиением. Это высокий и плотный мужчина, он ходит в солнцезащитных очках, с наушниками и в фуражке.
А у нас новенький — бывший участковый, уволился с прежнего места службы, ехал переоформляться, вроде бы даже заранее согласовал новую работу в создаваемом министерстве внутренних дел ДНР. Его задержали на блокпосту, «отжали» машину, не били, но умудрились «потерять» документы. По его словам, он даже представить себе не мог, что творится на «Яме». Тюрьма по сравнению с «Ямой» — место отдыха.
К нам «подселяют» еще одного задержанного — рэпера, подозреваемого в мародерстве. Он сумеет наладить контакты с начальством, и его будут отправлять на работу — уборку больничных помещений — каждый день. На «Яме» ценится любой труд, лишь бы не сидеть сутки напролет в камере. Наконец, последний «новоприбывший» — сотрудник госэкспертизы. Взяли прямо из дома: позвонила консьержка и попросила спуститься. Ему нельзя сидеть, и в камере он только стоит. Через два часа его вызывают на допрос и отпускают. Мы все удивлены. А еще больше — на следующий день, когда он лично является с передачей. Я уже давно не испытывал такой искренней радости. Передачи здесь жизненно необходимы — то и дело отключают воду, еда тоже оставляет желать лучшего. Впрочем, грех жаловаться — хорошо, что вообще кормят.
Со временем в камере становится все жарче. Мы обмахиваемся картонками, так хотя бы можно дышать. Над нами держат пленных украинских военнослужащих. Говорят, что сейчас на одном только этаже их около 170. И они спят на кроватях, а не так, как мы, — на чем придется. Да и кормят их лучше, и в туалет выводят чаще. Нас со временем тоже стали выводить три раза. На «Яме» я провел шесть суток. Это самое страшное время в моей жизни.
«Дворец Таруты»
В жизни все, как в хорошей драме: из ада я попадаю в рай. По крайней мере, именно так воспринимается то место, куда меня забирают с «Ямы». Информбюро политотдела минобороны
ДНР находится на той же улице, что и бывшая СБУ, всего через несколько домов. В опустевшем Донецке вообще все рядом. В том же здании располагаются разведка, один из офисов Павла Губарева и еще склад гумпомощи. Тыл пытается быть похожим на фронт: мы живем там же, где и работаем, только на другом этаже.
Я приписан к отделу военных корреспондентов. Объясняют, что прежде всего мы — военнослужащие, а только потом журналисты. Это значит только одно: в крайнем случае нас могут перебросить на фронт. Между корреспондентами ДНР и иностранными спецкорами (в том числе и из России) разницы почти нет: аккредитации, документы, пропуска и разрешения всех видов и уровней допуска мы получаем в одном месте, ездим примерно в одни и те же места, подвергаемся приблизительно одинаковой опасности. Возможно, мы даже лучше подготовлены — у нас есть бронежилеты, каски (хватает не на всех) и даже оружие (правда, только для начальства). И да, находимся мы под достаточно строгим контролем политотдела. При всем желании не удастся забыть, что здесь война: под цензуру попадают не столько сами написанные и снятые материалы, сколько решение о том, чтобы предать их гласности. Хотя иностранных журналистов проверяют гораздо жестче. Основной принцип работы — каждый материал должен быть нацелен на победу. Объективность здесь не нужна, пусть даже условная.
