Затем Бор отошел и, сняв рубашку, принялся промывать рану подогретой водой из котла. Тео попался на глаза странный шрам в виде креста на предплечье нежителя. Почти как на его скуле. Нечто подобное Тео вдруг увидел и в вороте расстегнутой рубашки другого Охотника. Что это? Как это понимать?
Шныряла отправилась ловить мышей, а Санда — в часовню, досыпать. Смена режима на ночное бодрствование ее подкосила. Тео сидел, прислонившись к двери часовни, и смотрел, как вечер бросает тени на величественные Карпаты, как скрываются лучи света среди могил и все окутывает темнота. Огонь вдруг вспыхнул ярче и уютней, подбрасывая оранжевые искры в темно-синее, словно платок деревенской красавицы, небо. Кто-то подошел и присел рядом. Тео повернулся и увидел Германа — юноша протягивал ему кружку.
— Мяту любишь?
Тео любил. Даже очень. Но брать кружку не спешил. Дерзость парня его напрягала, но было и еще кое-что… Тео пока не понимал, что именно. Какое-то смутное предчувствие. Все же, помедлив, кружку он взял. Герман, видимо, принял это за знак дружбы и стал расспрашивать, откуда Тео родом и долго ли живет на кладбище, и как он — живой — попал в компанию нежителей. Тео отвечал односложно, чтобы отвязаться. Но юноша не отставал:
— Ты, получается, видящий?
— Чего?
Герман приподнял брови.
— Ну, ты видишь нежителей без труда, так ведь?
— А что в этом такого?
Юноша удивленно крякнул.
— Да что же ты… — Он покачал головой. — В самом деле…
Герман оглянулся на Охотников и, убедившись, что те не обращают внимания на их шушуканье, продолжил полушепотом:
— Ну, обычные люди ведь не видят нежителей. Кроме тех случаев, когда те сами открываются. Или если очень-очень захотят и будут искать мертвых специально, и то… Я слыхал, Вангели такой. То есть… — Парень склонил голову набок. — Он не видит. Все были уверены, что мэр Китилы невидящий. Мне нежители из Китилы рассказывали, будто он ходит вокруг кладбища, но никого не замечает. Говорят, он видит только нелюдимцев. Редкий случай!
— А ты — видишь? — вдруг заинтересовался Тео.
Герман прикусил язык, вновь вгляделся в лицо Теодора, скользнул взглядом по его шраму.
— Ну… да. Я всегда видел. У нас это из поколения в поколение передавалось, понимаешь… Но я не сразу понял,
Он вздохнул, отвернулся и смолк.
— И что за особенность с видящими? — Тео отхлебнул мятный чай.
Юноша помедлил и еще раз оглянулся, а потом шепнул:
— Только видящий может стать Охотником, понимаешь? А таких раз, два — и обчелся.
— Сколько тебе лет?
Тео сам удивился, что разговорился. Чего он беседует с этим выскочкой? Но отчего-то заткнуться не мог.
— Шестнадцать.
— Мне тоже. И как ты стал… Охотником?
Герман стал отнекиваться, дескать, история долгая. Но в итоге не удержался — видать, язык у него был что твое помело. Правда, он то и дело смолкал и боязливо оглядывался то на Охотников, то на Теодора — и Тео чувствовал: парень что-то упускает.
Герман рассказал, что сбежал из дома и бродяжничал по городам — просил милостыню, ночевал под мостами, воровал. А потом шарился на окраине одного поселка, возле самого леса, и решил переночевать в заброшенном доме на старом кладбище.
Дом, оказывается, не пустовал. Ночью дверь отворилась, и потянуло холодом. Герман испугался, хотел было убежать, но нелюдимец учуял его и напал. Может, был голоден, а может, просто охранял свою территорию — он, видать, прятался в заброшке от людей. Ужас от тени шел такой, что парня парализовало — не мог двинуть ни рукой, ни ногой, а тут и этот, с кровавой мордой — склонился над ним и давай одежду разрывать, а сам уже облизывается…
Когда Герман рассказывал это, Тео чуть не вывернуло.
— Ненависть нелюдимцев к людям столь сильна, что они готовы на самое худшее, — пояснил Герман.
И Тео понял, что тот имел в виду.
— А потом?
— А потом, — послышался холодный голос, — началось главное веселье.
Герман округлил глаза: Иляна стояла у них за спиной, и как только подкралась? Тео нахмурился, но девушка лишь глянула на Охотников — не смотрят ли — и продолжила:
— У меня тогда Названого не было, сколько ни искала — не могла найти… Помогала Харману выслеживать тварей, а он уже со своим напарником уничтожал. Я долго шла по следу того нелюдимца, но одна убить не могла, и он возвращался вновь и вновь.
Иляна помолчала.
— Оторвали эту дрянь в тот самый момент, когда он Герману глотку разодрал. Сделали, значит, все дела… Нелюдимец резвый оказался, — девушка показала шрам на запястье, — вот, подарочек оставил на память… К этому подошла, — она кивнула на Германа, — а он ну что труп… Лежит синий и глаза закатил. Из горла кровища хлыщет. Короче, натурально мертвяк. Но надо же хоть как-то помочь. Горло ему зашили, травы в глотку залили и оставили у костра — переживет ночь или не переживет… Нам-то уезжать надо, а тут возись. Утром подхожу, думаю, пора могилу копать. Щупаю — теплый и дышит.
— Да уж, — ухмыльнулся Герман. — В рубашке я родился, что ни говори!
