— Это в прошлом! — Сантана взмахнула кудряшками. — Во-первых, ему нравится твоя сестра. Я думаю, что он ненормальный, одержимый Мисолиной дурачок. Во-вторых, это была детская симпатия, и только с моей стороны. Диего никогда меня не замечал, и сейчас я уже не думаю о нём. Конечно, если бы я попросила тётю Амарилис или дядю Норберто, они могли бы сосватать нас с Диего. Но я не хочу.
— Тебе кто-то другой нравится, да? Ну это я просто так сказала про Диего, я ж не знаю, ты такая скрытная, Санти, — растерялась Эстелла. — Ты же ничего про себя не рассказываешь, это я всё болтаю и болтаю.
— Я боюсь, что ты меня не поймёшь. Я потом как-нибудь расскажу тебе, если решусь, но сейчас не время и не место для таких откровений.
— Ты меня напугала.
— Давай не будем об этом, — прервала Сантана. — Смотри, объявили вальс. И маркиз идёт к нам. Кажется, тебе-таки придётся с ним танцевать. Сама напросилась.
Действительно, когда оркестр заиграл первые аккорды вальса, маркиз Маурисио Рейес подошёл к девушкам, отвесив поклон.
— Позвольте пригласить вас на танец, сеньорита.
Эстелле пришлось идти танцевать. В конце концов, она сама дала маркизу карт-бланш. И всё из-за Мисолины. Всегда всё из-за Мисолины. Желание утереть нос сестрице превышало допустимые пределы в душе Эстеллы, и она ещё и построила Маурисио глазки, когда они, вальсируя, проплывали мимо Мисолины, в этот раз не приглашённой никем. Маркиз танцевал недурно — ни разу не наступил Эстелле ни на ногу, ни на платье. Он был высок и строен и вблизи выглядел симпатичнее, чем издали. Маурисио улыбался, отвешивая Эстелле комплимент за комплиментом, но собеседником оказался посредственным. Он рассказывал исключительно о своём происхождении и титулах, о том, сколько акров земли он купил в прошлом месяце и какой у него счёт в банке.
И ещё он переборщил с парфюмом. Эстелла не любила резкий запах душистой воды, даже очень дорогой, и тут же вспомнила о другом запахе — мяты и свежей травы, запахе свободы и вольной жизни, исходящем от волос и кожи Данте.
После трёх, дозволенных этикетом, танцев маркиз отвел Эстеллу на место и с поклоном удалился.
— Ну как? — поинтересовалась Сантана.
— Ужасно! Зануда редкостный, — поморщилась Эстелла. — Начал перечислять, сколько у него земли и денег на счёте. Идиот! Вероятно, не знает, о чём ещё поговорить с девушкой.
— Тогда пиши-пропала, — хихикнула Сантана. — Если начал сразу с этого, значит, хотел, чтобы ты оценила его как выгодного жениха. У него на тебя явно далеко идущие планы. Не удивлюсь, если вскоре придёт свататься.
— И будет послан к чёрту на рога!
— Зато погляди какая рожа у Мисолины!
Выражение лица сестрицы Эстеллу позабавило: Мисолина надула губы и наморщила нос, и при этом сжимала веер в руках так, что едва не вырывала из него перья.
Довольно вздёрнув нос, Эстелла прогуливалась по зале. Проходя мимо сестры, она нарочно зацепила её подолом платья и (в поисках куда-то исчезнувшей бабушки) добралась до угла, где сидели местные сплетницы.
— Фу, какой позор! А ещё дочка алькальда. Нарядилась, как публичная девка! — услышала Эстелла шёпот за спиной.
— Кто ж надевает красное на бал?
— А декольте-то, декольте! Какой стыд! Я б на месте её матери вырвала бы ей все волосы!
— А я бы и вовсе отказалась от такой дочери. Таких исправит только монастырь или могила.
Эстелла резко обернулась, встретилась взглядом с очень немолодой худосочной женщиной и прошипела:
— Хорошо, что вы мне не мать, а то я бы сослала вас в Жёлтый дом!
Все тётки, как по команде, открыли рты. Вот кошёлки!
Эстелла отошла от старух. Да, декольте у неё было знатное, так что в поклонниках она недостатка не испытывала. Девицы заранее распределяли свои танцы между кавалерами, дабы не остаться в одиночестве, но все эти договоры и распределения полетели в тартарары из-за Эстеллы. Молодые люди, позабыв о своих обещаниях, покидали невест и, выражая Эстелле восхищение, приглашали её на танец. По этикету отказаться Эстелла могла лишь после третьего танца с одним и тем же кавалером. Четвёртый танец допускался, но между сосватанными женихом и невестой. Согласие девушки на четвёртый подряд танец с одним партнером осуждалось, но если уж такое случалось, то мужчина на следующий же день обязан был просить её руки.
Через два часа безостановочных вальсов, кадрилей, котильонов и ригодонов [2] маленькие ножки Эстеллы, обутые в серебристые туфельки, с непривычки заныли. Да и девицы, что подпирали стенку, косились на неё, сжимая губы в ниточки. А девушка чувствовала себя тропической птицей, угодившей в курятник.
