— Я уже думала об этом, — Либертад завязывала мешок с мусором. — Мадам Берта — женщина с принципами, сомневаюсь, что она бы стала прикрывать грязные делишки своего мужа.
— Может, и не стала бы, будь он жив. А покойников-то зачем трогать? Наверняка тоже печётся о репутации. И если и узнала что-то, помалкивает. Не все люди способны вытрясать скелеты из шкафов. Но я их вытрясу непременно! — пообещала Амарилис.
— Нет уж, увольте, в комнату мадам Берты я не полезу! — утрамбовав мусор, Либертад поднялась на ноги. — Знаете, она так чутко спит, и она такая хитрая. Её не проведёшь. Она сразу засечёт, что что-то происходит.
Амарилис задумалась.
— Это мог бы сделать Эстебан, — выдала она.
— Я ему скажу. Но я ж не просто так вам помогаю, — напомнила Либертад.
— Получишь ты своего Эстебана. Недолго осталось.
— Надеюсь, вы не отраву мне подсунули, и они сегодня все проснутся? — встревожилась Либертад. — А то они всю ночь проспали и полдня уж, дрыхнут не шевелясь, как трупы в гробах.
— Они проснутся. Отрава — это не мой метод, — голос Амарилис зазвучал низко и вкрадчиво. — Я ведь не Роксана.
И она удалилась, горделиво задрав голову.
На следующий день Эстелла хотела отмочить тот же фокус, что и накануне — поменяться платьями с Либертад, дабы навестить Данте в его темнице, но не тут-то было. Супруги Дельгадо, Беренисе и Эухенио, устроили званый обед, на который Роксана, Арсиеро и остальные члены семьи были приглашены как почётные гости. Обед давался в честь обручения их сына Диего с троюродной сестрой, приехавшей в Ферре де Кастильо из Новой Испании [1].
Роксане не было приятно вновь переступать порог дома на улице Святого Фернандо — великое множество тайн и воспоминаний хранили эти стены. Особняк, перешедший к Беренисе (сестре покойного Рубена де Фьабле) по наследству, стал её семейным гнёздышком, где царила чопорная скука. Без сопровождения дочерей ни Роксана, ни Арсиеро туда пойти не могли, ибо пригласили всю семью, и изнывающая от тревоги Эстелла провела среду, слушая ханжеские беседы едва знакомых ей людей.
Роксана, в компании Арсиеро и его коллег-депутатов, обсуждала какие-то законопроекты, пила вино и даже спорила наравне с мужчинами. Бабушка Берта что-то внушала Беренисе — полной и бесцветной женщине в устрично-розовом платье. Эстебан слонялся по дому со стаканом виски в руках. Хорхелина слушала болтовню хозяина, с любопытством его разглядывая.
Рассказы отца Диего, Эухенио Дельгадо — дипломированного доктора, немного развлекли Эстеллу. Это был видный мужчина, высокий и моложавый, с чуть вьющимися седыми волосами. Есть люди, которые умеют стареть с шиком. Доктор относился к их числу. Лицо его, хоть и покрылось морщинками, но ещё сохраняло тонкость и изящество черт. Надо полагать, в юности доктор Дельгадо отличался красотой.
Доктор был известен не только модерновыми врачеваниями, но и длинным языком. Он любил поболтать, собирая вокруг себя толпы почитателей. Вот и сейчас гости, затаив дыхание, слушали его рассказы о новомодном медицинском изобретении — пиявках. Дескать, Европа поголовно ими лечится, найдя альтернативу всем лекарствам. Ведь эти крошечные существа могут спасти даже от тифа, оспы или чумы. Слушатели смотрели мужчине в рот.
Но вскоре после начала болтовни чудо-доктора, с пиявок перешедшего на мистический рассказ о том, как он за два часа вылечил гангрену на ноге, которую уже собирались ампутировать, до Эстеллы дошло, что доктор — обыкновенный шут и бахвал и ни черта в медицине не смыслит. И свой диплом наверняка купил.
Эстелла потеряла интерес к рассказам доктора Дельгадо, переключив внимание на Мисолину. Та сидела в одиночестве, с отрешённым видом глядя в никуда. Диего, стоящий у колонны напротив, взирал на неё с отчаяньем. Меж тем, вскоре он должен был жениться на Кларибель — блеклой девице, плоскогрудой и длинноносой, что сейчас играла на фортепиано. С красавицей Мисолиной эта кура определённо не могла соперничать. Если бы Эстелла не была так занята своими проблемами, своей бедой, своими мыслями о Данте, она, наверное, пожалела бы сестрицу и этого мальчика, страдающего от безответной любви. Но, честно говоря, Эстелле было наплевать. Пусть они все катятся в преисподнюю! Сейчас её волнует только Данте.
