— Будешь как миленькая! Ты отсюда не выйдешь, пока не родишь! Я тебя посажу на цепь, как собаку, и выпущу тогда, когда своими глазами увижу младенца, который станет нашей золотой жилой и приведёт нас к наследству старика!
— Пустите, ненавижу вас! — вопила Мисолина. — Чтоб вы провалились, вы мне не мать!
Эстелле дурно стало от таких криков и она спустилась вниз. Мисолину ей было нисколько не жаль, она всё это заслужила. И мало ей, пусть страдает, поделом. Не одной же ей, Эстелле, мучиться. А по Роксане Жёлтый дом не просто плачет, а уже бьётся в истерике.
Когда Эстелла вышла из особняка, чтобы сесть в экипаж, она увидела: у ворот стоят две лошади. Знакомые лошади — чёрная и белая. Алмаз и Жемчужина. Сердце девушки заколотилось. Несмотря на оклики Маурисио и дяди Ламберто, Эстелла ринулась к лошадям и, вся дрожа, обняла сначала одну, потом вторую. Лошади тоже признали девушку. Погладив их по гривам, Эстелла обнаружила на шее у Жемчужины тонкую верёвочку, к которой была подвешена маленькая коробочка.
Эстелла отвязала верёвку. Вскрыла коробочку. Внутри лежал необыкновенной красоты перстень — серебряный, с зелёным изумрудом. К нему прилагалась и записка. Эстелла узнала перстень — такой носил Данте. Дрожащими руками она развернула записку, жадно вперилась глазами в до боли знакомый мелкий почерк и прочла:
«Я знаю, что мы чужие друг другу, но моё сердце так не считает, поэтому я не держу на тебя обиды. Ты ничего мне не должна и я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Мы больше не увидимся, поэтому я осмелюсь попросить тебя, во имя той любви, что когда-то связывала нас, позаботься об Алмазе и Жемчужине. Забери их себе. И забери себе этот перстень. Он волшебный, но не бойся, он не причинит тебе зла. Помнится, Клариса хотела заполучить его. Если ты однажды встретишь её, отдай ей перстень, она знает что с ним делать. Мне он больше не нужен. Если я когда-то причинил тебе боль, прости меня. Всё, что я сделал, хорошего ли, плохого ли, это всё было ради тебя. Прощай и будь счастлива. Данте».
Эстеллу как обухом по голове ударило. Она не поняла смысла слов, которые Данте написал. К чему это? О чём он говорит? Может, он узнал, что она уезжает? Но зачем он отдал ей перстень и лошадей? Бред какой-то...
Но Эстелла ничего не успела толком сообразить — к ней приближался дядя Ламберто.
— Эстелла, ну что вы тут застряли?
— Н-ничего, сейчас...
— Какие красивые лошади! — воскликнул дядя, рассматривая Алмаза и Жемчужину. — Откуда они взялись?
— Это мои лошади, — промямлила Эстелла. — Я хочу забрать их с собой. Пожалуйста.
Ламберто не возражал. Увидев в глазах племянницы слёзы, он кивнул и, поручив Алмаза с Жемчужиной кучеру, сам сел на козлы.
Эстелла помахала Берте, Эстебану, Арсиеро, Либертад, Лупите и Урсуле ручкой и села в экипаж. В душе не было ни горечи, ни сожаления. Не было до тех пор, пока экипаж не выехал за городские ворота. Когда же со всех сторон вырос лес, у Эстеллы комок подкатился к горлу. Она выглянула в окно и картина той памятной встречи на дороге развернулась пред её глазами. Вот он, её смелый синеглазый всадник, её любимый, самый родной. Так лихо он спас её в тот день. Он горделиво гарцевал на Алмазе, волосы разлетались от порывов ветра, а лицо скрывало паньюэло — красный шёлковый шарф. А потом она сидела за его спиной, и он заливисто смеялся, запрокидывая голову назад, и сердца у них обоих стучали как сумасшедшие.
Эстелла высматривала на дороге то самое место, где они встретились с Данте, часто-часто моргая, чтобы удержать слёзы. Машинально взглянула на колечко, скрученное из жгуче-чёрных прядей её милого мага. Сейчас кольцо не подавало признаков жизни.
Маурисио, сидящий напротив, казалось, отключился, думая о чём-то своём. Эстелла крепко прижала руки к корсажу, где был спрятан волшебный перстень, откинулась на спинку сидения и закрыла глаза. А экипаж всё уносил и уносил их вдаль, и грудь Эстеллы разрывалась от боли и одиночества. Она больше никогда не увидит Данте. Никогда.
====== Глава 19. Между прошлым и будущим ======
Год 1801.
Начало нового тысячелетия ознаменовало и начало новой жизни. Первым шагом на пути к этому стала отмена рабства в Санто-Доминго — испанской колонии, где власть монополии свергли революционеры — приверженцы французской борьбы за независимость. Назревала война между Португалией и Испанией, а в колониях, то тут, то там, вспыхивали очаги недовольства. Апофеозом их послужили крупные восстания индейцев в Перу и Чили. Вслед за ними волна освободительного движения захватила умы и сердца порабощённых народов. И сидя на этом, готовом в любой момент взорваться вулкане, Ла Плата вступила в век девятнадцатый.
