— А Либерт-т-тад так т-тама и сидит, — болтала Лупита. — Уж я х-ходила вокруг ней, уговаривала, б-бесполезно в-всё. Она ж от него не от-тходила. П-п-помирал он прямо д-долго. С-с-сеньор Арсиеро, т-тот убрался дня за три, мы и ахнуть-то не успели. А с-с-сеньор Эстебан никак и никак. Хоть и дохтур Д-дельгадо, в-всё нам твердил, мол, с-с-сеньор Эстебан вот-вот п-п-помрёт. С чумой-то больше н-недели и не живут. Дык он аж три недели п-п-помирал. Дохтур удивлялся в-всё. «Как, — говорит, — он живой ещё? Д-да быть не могёт!». Уж и мы з-засомневались, п-подумали, что и не чума енто. А позавчера с-с-сеньор Эстебан вдруг в-взял да и п-помер. В-вот ждём, коды з-за телом приедут. А Либерт-тад сидит возле него-то, глядит в одну т-точку да молчит. Ни слова не г-говорит, не ест, не п-пьет. Я уж не знай чего и делать. Вдвоём мы т-тута с нею. В-все разъехались, б-бросили нас. А мы ж не могли никак б-бросить с-с-сеньора Арсиеро и с-с-сеньора Эстебана. Коды выпускали в-всех из г-города, мы не уехали, ведь с собой б-больных не заберёшь. А щас и н-надо бы рвать отсюдова, да кто ж нас в-выпустит? — охала и вздыхала Лупита.
Эстелла промокала слёзы кружевным платочком.
— Как жаль, что я не пришла раньше. Но я, наверное, могу ещё попрощаться с дядей?
— Ой, не знам, с-с-сеньора, не знам. Ведь и з-заразу подцепить могёте. Т-тута в-вообще опасно, в д-доме была ч-чума, мы, конечно, в-всё окуриваем, — Лупита ткнула пальцем в горящие всюду чаши с травами. — Да толку-то? И куды от ентой з-заразы деваться, никто не з-знат.
— Я пойду наверх! — заявила Эстелла тоном, не терпящим возражений.
Пока она шла до комнаты дяди Эстебана, вспомнила один из самых страшных моментов своей жизни — день казни Данте. Вспомнила и своё состояние тогда. Бедная Либертад! Жутко это — терять любимых, знать, что они, быть может, и существуют где-то в иной реальности, но в мире живых ты больше никогда их не увидишь. Никогда они не посмотрят на тебя, не поцелуют, не утешат, не заключат в объятия. Страшная всё-таки штука жизнь.
Эстелла тихонько постучала в дверь, но Либертад на стук не отозвалась. Тогда девушка, дёрнув ручку, влетела в комнату.
Спальня дяди Эстебана (Эстелла была в ней лишь пару раз) — просторная, с большими окнами и огромной кроватью по центру. Стены были обиты бежевым шёлком, а тёмно-вишнёвая мебель выдавала в дяде натуру страстную, хоть и придерживающуюся стереотипов.
Либертад сидела на стуле, глядя в никуда. Её чёрное шерстяное платье сливалось с кожей, а лицо так опухло от слёз, что Эстелла с трудом узнала служанку. За считанные дни она постарела лет на двадцать.
— Либертад, — окликнула её Эстелла. Та подняла заплаканные глаза и отупевшим взором смерила хозяйку.
— Либертад, привет!
Служанка безмолвствовала. Эстелла, подойдя ближе, увидела на кровати дядю Эстебана. В отличие от живой Либертад, мёртвый дядя Эстебан выглядел недурно и на покойника, тем более чумного, не походил совсем. Вспомнив испещрённые язвами лица умирающих в госпитале, Эстелла наморщила носик. Кожа у дяди была чистая, благородные черты не утратили привлекательности, губы застыли в полуулыбке, а брови чуть приподнялись. Будто, умерев, он очень удивился.
— Точно спит, — не удержалась Эстелла от комментария, но Либертад не шелохнулась. — Я как узнала, сразу пришла. Когда же это закончится, сил уже нет?! Проклятая чума! — подобрав юбки, Эстелла плюхнулась в кресло. — А горожане-то ведь болтают, что от чумы есть лекарство. А я нашла Данте. И Мисолину, она живёт у меня, а Маурисио пропал, — собирала всё в одну кучу Эстелла, не зная что умного сказать. Все слова бессмысленны. Она знает это состояние шока, боли и отупения, она три месяца в нём находилась. И как бы другие не пытались её вытянуть, она с каждым днём погружалась в болото страданий всё глубже.
Либертад упорно молчала. Она не плакала и выглядела безучастной ко всему. После часа тщетных попыток завязать разговор, Эстелла решила оставить Либертад наедине с дядей и её горем. Она прекрасно понимала все её чувства, она сама побывала в шкуре безутешной вдовы, но в роли утешительницы никогда ещё не выступала. Хуже всего, что помочь тут невозможно.
Эстелла встала, намереваясь уйти, но тут в дверь влетела Лупита. И с ней пришли трое: падре Антонио и два здоровенных мужчины в защитных костюмах и масках, напоминающих птичьи клювы. Эстелла уже видела на улицах людей в такой одежде — то были чумные доктора. Занимались они не только «лечением» неизлечимой чумы, но и сжигали трупы.
— С-сеньора, эти люди пришли з-за телом, — прогнусавила Лупита.
Падре Антонио, который, по словам той же Лупиты, уже приходил вчера — читал отходную, теперь размахивал крестом перед клювами чумных докторов, поясняя, что молится за их души.
