— Данте, ну помнишь, мы с Кларисой тебе рассказывали о твоих родителях, о том, кто они? Дядя Ламберто, который мне вроде дядя, а вроде и нет, ты с ним знаком. Он твой настоящий отец. Я ему всё рассказала. За эти дни столько всего случилось... Данте, пойдём со мной. Пожалуйста, не упрямься. Идём, — видя, что он не убегает и настроен не слишком агрессивно, Эстелла подошла ближе. Взяла его за руки — они были ледяные. — Данте, пожалуйста, послушай меня, я желаю тебе счастья, я хочу, чтобы ты занял место, которое твоё по праву. Слышишь меня, Данте? Услышь меня, пожалуйста...
Голосок её звучал так нежно, отдаваясь в мозгу у Данте, как звон бубенцов, что вешают на лошадей в праздничной упряжке. Он одурманивал, гипнотизировал, сводил с ума. Как он любит её голосок, её личико, её всю, такую изящную, милую, родную. Эстелла. Вот бы он мог быть с ней всегда. Но это невозможно. Он же сам понимает, что когда она рядом, он превращается в дурака, становится нерешительным, глупым маленьким мальчиком. Но он чёрный маг, и сердце его облачено в траурный бархат ненависти. Он не может, не должен любить. Салазар никого не любит. Кроме этой женщины. Наваждение какое-то...
Мягкая ручка Эстеллы коснулась его щеки, и Данте прикрыл глаза, млея от удовольствия. А грудь разрывала тупая боль — Эстелла любит не его, она любит Данте, того мальчика, которого повстречала давным-давно. Салазара она не любит. Ей кажется, что это один человек. Она не понимает, что они разные, как змея и птица.
У Эстеллы сердечко уходило в пятки от страха и радости: не убегает, поддаётся. Значит, что-то соображает. Всё будет хорошо, она его вылечит. И Эстелла упрямо потянула Данте за запястья.
— Пойдём со мной, пойдём. Я не желаю тебе ничего плохого, наоборот. Ты же всегда мне верил, Данте. Так поверь и сейчас.
Проведя рукой по его волосам, она взъерошила ему гриву на затылке, и Данте больше не владел собой — пошёл за Эстеллой, смутно думая, что эта хрупкая девушка — единственный человек в мире, способный разбить на кусочки его мерзкий характер, его злость, ненависть, всё, всё, что копилось годами. Одним движением маленькой ручки она превращает его в безвольного быка, которого ведут на бойню.
Спустя сорок минут они уже входили в двери особняка на Бульваре Конституции. В холле были выставлены чемоданы и баулы, а всё семейство сгрудилось в гостиной вокруг Ламберто, который о чём-то рассказывал. Тут были Лусиано, Берта, сеньор Альдо, Либертад, Урсула и даже нашедшаяся Роксана, что, сидя на диване, глядела на всех исподлобья. «Прямо все в сборе, — мрачно подумала Эстелла. — Для полного счастья не хватает Мисолины и Маурисио с его мерзкой сестрицей».
Когда Данте и Эстелла вошли, вся толпа обернулась. Семь пар глаз уставились на них, кто с удивлением, кто с яростью.
При виде Данте-Салазара, разодетого в шёлк и бархат, Берта перекрестилась.
— Опять он? — воскликнула она в сердцах. — Чего это чудище тут делает? Он же убийца и опасен для общества!
— Данте не убийца, — глухо ответила Эстелла, испытывая неконтролируемое желание в бабушку плюнуть. — Данте — член нашей, вернее, вашей семьи. Я же в вашу семью теперь не вхожу, — Эстелла скривила рот, будто проглотила перец чили. — Данте — сын дяди Ламберто.
Наступила гнетущая тишина. Данте-Салазар с нескрываемым удовольствием разглядывал опупевшие лица. В нём загорелось тщеславие. Он аристократ по праву рождения, он должен жить в роскоши, носить красивые вещи, а не гонять овец да лошадей. Наконец-то справедливость восторжествует! В фантастических очах его, сейчас чёрных, как ночное небо, сверкнуло превосходство. Берта разевала рот, словно рыба, которую вытащили из реки. Над головой её Данте увидел нимб — большой булыжник, из тех, что не годятся для выкладки мостовой, но ими удобно кого-нибудь стукнуть. Видимо, ей очень хочется швырнуть такой камушек в Данте. Но ещё больше, чем лицо Берты, Данте порадовала физиономия Роксаны. Та, трясясь от ярости, вжималась в диван, а над головой её горело пламя, много пламени. Целый пожар!
Данте так и не понимал, откуда берутся эти чёртовы видения и что они означают. Хотя в детстве он определил, что это чужие мысли, но иногда они такие странные... А Эстелла, как и прежде, была единственным человеком, над кем Данте не видел ни слов, ни картинок, ни нимбов. Он погладил указательным пальцем изумруд в перстне, и тот сверкнул.
Меж тем, Ламберто подошёл к ним Эстеллой.
— Добрый вечер, — сказал он, протягивая Данте руку. — Честно говоря, я пока мало верю в происходящее, но... добро пожаловать в нашу семью!
