Данте, смерив его холодным взглядом, руку пожал, но молча. Этот человек ему чужой, как и все прочие. Никаких чувств он к ним не испытывает. Хотя нет, испытывает — ненависть и презрение. Когда он в них нуждался, их не было рядом. В самые тяжёлые моменты он был один, и никто, никто не помогал ему. А теперь они объявились и хотят, чтобы он полюбил их. Чёрта-с два! Наверное, если бы Данте сейчас был собой, а не Салазаром, он бы закатил скандал с обидами, истериками и швырянием мебелью. Но хитрый Салазар, надо отдать ему должное, в руках держать себя умел, когда ему это было выгодно. И он решил: как бы он не ненавидел этих людей, а родство с ними принесёт ему пользу, открыв двери и перспективы, ранее для него недоступные. Он попадёт в светское общество, и никто больше не посмеет величать его пастухом. Он же всегда хотел царить, вызывать восхищение и страх. Да и отомстить за свои загубленные детство и юность не помешает. Ради этого надо сделать вид, что он принимает новых родственников.
Эстелла очень боялась реакции Данте и испытала облегчение: он не закатил скандал и даже позволил дяде Ламберто увести себя в кабинет. Там они уединились надолго, так что Либертад замучилась носить им то кофе, то чай.
Слушая рассказ Ламберто о себе, о Йоланде, о Кларисе, о прадедушке Ландольфо и прочих членах семейства Фонтанарес де Арнау, Данте не испытывал положительных эмоций. Он не оценил своего сходства с портретом прадедушки, также его не впечатлили и взаимоотношения Ламберто с Йоландой.
— Если бы вы её любили, — сказал он сухо, — вы бы не бросили её, разъезжая по каким-то делам, а сразу увезли бы её с собой. И уж тем более, не позволили бы ей взять на себя вашу вину за убийство.
— Но я любил твою мать и люблю до сих пор, — печально возразил Ламберто.
Оттопыривая мизинец, Данте пил из крошечной чашечки кофе.
— Влюблённость и любовь — разные вещи, — изрёк он философски. — Вы были влюблены в неё, а когда она исчезла, это чувство осталось в вас, как нереализованная мечта. То, о чём вы рассказали мне, это не любовь. Когда любят, не причиняют боль.
Ламберто мотнул головой, оставаясь при своём мнении и внимательно разглядывая Данте. Манеры юноши его впечатляли. Тот вырос в среде бедняков, но ведёт себя так, будто все двадцать три года прожил в покоях королевы.
— Эстелла мне рассказала, что тебя усыновил какой-то крестьянин... — начал Ламберто.
— Да! Мой приёмный отец — Хуан Ньетто по прозвищу Мендига. Он был пастухом. Он спас меня от смерти и забрал к себе. Это был самый лучший человек на земле! Он любил меня, как сына, а те, кто меня произвели на свет, предпочли закрыть глаза на моё существование, — грубо добил он.
— Я же тебе объяснил, что не знал о тебе, — миролюбиво сказал Ламберто. — И я не обвиняю того человека ни в чём, напротив, я благодарен ему за всё, что он для тебя сделал. А почему он назвал тебя Данте?
Данте пожал плечами.
— Вам не нравится моё имя?
— Нет, не в том дело. Но ты не думал, что твоя мать могла назвать тебя иначе?
— Нет, не могла, — отозвался Данте. — Мендига, когда принёс меня домой, увидел, что на всей моей одежде было вышито это имя: Данте. Он так меня и назвал.
— Я к чему веду, я бы хотел дать тебе свою фамилию, — подытожил Ламберто.
— Нет, — отрезал Данте. — Оставьте свою громкую фамилию себе. Я буду носить фамилию человека, которого считаю своим отцом. Вас я отцом не считаю, — и он надменно задрал подбородок.
Тем временем, в гостиной Берта и Роксана разругались в пух и прах.
— Старая дура!
— Убийца!
— Чтоб ты провалилась, карга, выметайся из моего дома!
— Я-то уйду к себе домой и слава богу, а тебе бы не помешало сгореть в аду!
— Закрой рот, старуха!
— Маньячка!
— Пошла вон!
— Сама туда иди!
У Эстеллы от этого безумия разболелась голова. Она страшно устала и хотела спать, но не могла уйти из гостиной, не дождавшись Данте и дядю Ламберто.
Те вышли из кабинета через три часа, оба измученные и всклокоченные. Несмотря на дикое упрямство Данте, они сошлись на том, что через пару дней Ламберто поедет в Байрес, забрав Данте с собой.
— Но тут я не останусь! Меня от этого дома тошнит! — заявил Данте напоследок и удалился, высоко задрав голову.
— До чего ж упертый, ну просто кошмар! — не без гордости сказал дядя Ламберто, когда за Данте закрылась дверь. — Даже не знаю в кого он такой. У нас в семье вроде все покладистые. Я его два часа убеждал в том, что он и правда мой сын, хотя сам ещё не до конца в это верю. Но сходство с дедушкой поразительное. А Данте, глянув на портрет, объявил, что они ни капли не похожи, — захихикал Ламберто. — И переубеждать бесполезно. Ну и характер!
