Снова гремят колокольцы на замерзшей Ангаре. Мчится московская почта. Вот уже газеты и бумаги на столе. Меншиков более не главнокомандующий. Врангель назначен управляющим морским министерством! Александр привлекает либеральных деятелей, отстраненных в прошлое царствование.
«Врангель – ставленник определенной партии… Завойко теперь может обнаглеть. Но кто за спиной Врангеля?»
В эти дни Николай Николаевич дал согласие своей Катеньке, что весной возьмет ее на Амур с собой. Екатерина Николаевна сможет исполнить свое слово, данное Екатерине Ивановне, вместе с мужем побывать на устье Амура.
А Гончаров на перекладных ехал по Сибири, держа путь в Петербург. Всюду знали, что он едет из Японии, и встречали так, словно он сам ее открыл.
Под скрип саней думалось, что Муравьев все же осуществляет один из великих замыслов нашего времени, но беда его в том, что он не может многое исполнить, пока общество не готово и пока русский человек не выработался. Поэтому недостаточно энергии одного человека, хотя бы и такой, как у Муравьева. И все же он, может, самый способный из всех деятелей современной России, но время таково, что и ему честным быть нельзя. И он хитрит и всего боится, противоречит самому себе.
Гончаров полагал, что в «очерках» надо лишь упомянуть о его деятельности, но заниматься Муравьевым и Путятиным – дело историка-летописца. Современный романист живет временем и его идеями, а не личностями, от которых зависит.
Он увлечен вымышленными образами, без которых невозможно объяснить обществу многое. Да как и писать о Муравьеве и его деле, когда и оно секретно вполовину? Муравьев зависит от Петербурга, от личностей, а все там наверху плотно затянуто. Кто его враги? Кто друзья? Какая там борьба у верхнего конца вожжей?
Право, лучше про Обломова!
Гончаров все больше погружался в свой замысел. И у китайцев есть обломовщина, и у англичан, это свойственно человеку вообще. Опять думал, что обломовщина с особой силой проявилась в России, с ее необъятными просторами, где помещики самовластны, что надо разбить, уничтожить крепостное право, возбудить общество.
В Сибири нет крепостного состояния, и вот уж тип русского человека меняется, он бойчей, самостоятельней, грамотней. В этом Муравьев прав.
Много достоинств знал Гончаров за русским. Но как человек страстный, он не желал стеснять себя. Надо было ударить в самую сердцевину. А если стеснишь себя – книги не будет.
Тут и Штольц кстати! Пусть крепостники наши возмутятся, им без немцев и варягов жить нельзя.
Думал он и о том, что эпопея «Паллады» окончилась печально. И жаль судна.
«Обломов» потому еще нужен, что у нас в одном месте люди трудятся за многих, надрывая себя, а в другом мертвеют от лени. Память «Паллады», память погибших в Хади, память героев Амура побуждали его писать. И вспомнил он сквозь дрему, как море скрывалось за горами.
Думал и думал, пробуждаясь, видя полосатые столбы и кокарды… и снега чистейшие…
Все, все чиновничье! Россия пока страна чиновников, а Сибирь еще более. Герои – чиновники, хоть и редки. Тираны – чиновники. И просто чиновники. Народ стонет от чиновников.
После смерти отца Константин и молодой государь решили поставить во главе флота Фердинанда Врангеля. Он – исследователь, знаменитый ученый, почтеннейший пожилой человек, бывший председатель правления Российско-американской компании, друг Литке, воспитатель Константина, брат воспитателя Александра. Прекрасная кандидатура! «Либеральное направление» восторжествовало. Говорили, что молодой государь воодушевлен самыми лучшими намерениями, что это новый Петр, но что он либерален, гуманен, образован, прекрасно воспитан лучшими людьми века, очень деятелен, как и либеральный брат его Константин, что, по сути дела, по велению свыше в России происходит что-то подобное революции.
Еще задолго до этого Врангель вызван был из своего поместья в Эстляндии и назначен начальником гидрографического департамента. Таков подготовительный шаг. Из Ревеля одновременно вызвали Федора Петровича Литке.
Врангель ждал. Он стар, опытен, знает и любит Россию. Так ему казалось. Но шесть лет, проведенные не у дел, в изгнании, открыли даже ему глаза на многое. Во взглядах своих он все более сходился с эстляндскими друзьями, которые, как и он, считали себя униженными и которые теперь ожили в надежде на перемены.
Врангеля потребовали к молодому государю. Сдержанная, торжествующая улыбка играла под его короткими седыми усами, когда он шел по дворцовой лестнице.
Флигель-адъютант провел адмирала в кабинет. Фердинанд Петрович с благоговением и почтительностью, выраженной в фигуре и лице, подошел к молодому императору, которого знал давно, который был ему дорог, близок и по духу и по идеалам.
