Попав в окружение и безнадежно отстав от частей отступавшей Красной Армии, почти десять дней брели мы по глубокому снегу на юго-запад. Метельные ветры валили с ног. Проели сухари, оборвались, обросли щетиной. Костров не разводили, спали стоя. О том, чтобы зайти в теплую хату, и думать не смели.
Вечером 3 марта 1942 года внезапно оказались на краю небольшой деревушки. Из печных труб уютно струился дымок. Улицы пустынны, немцев вроде не видно.
— Может, зайдем? Кипятку попросим, отогреемся, —
сказал Николай Алексеенко.
— Да, тихая деревня, — обрадовано произнес Яков Савченко.
— Зайдем!
Подошли к деревне и зашли в крайнюю хату.
— Что за деревня? — спросили мы у хозяина.
— Хранавое прозывается. А вы откуда такие, граждане.
— Из лесу, как видишь. Нам, товарищ, обогреться бы да пищи горячей. Кровь в теле застыла. Мы не надолго.
Мужик вздохнул:
— Одного к себе устрою, остальные идите к соседям. Так нужно, чтобы меня одного не подозревали в приюте партизан.
Мы переглянулись… Перечить хозяину нельзя. Я остался тут, Коля и Яша ушли искать другую хату.
В избе было тепло и уютно. Хозяйка поставила на стол большую миску горячей затирки, забелила ее молоком.
— Кушай, браток.
Сам хозяин был угрюм и неприветлив. Больной, лежа в постели, он следил за каждым моим движением. Я ел молча, ожесточенно, словно последний раз в жизни. Как только я поел и, поблагодарив хозяев за прием и ужин, встал из-за стола, вошел Яша.
— Ходил, ходил, но никто не пустил в хату, — прошептал он мне.
Я стал просить хозяина, чтобы он разрешил и товарищу отдохнуть со мной вместе. Тот согласился. Хозяйка поставила миску с затиркой для Яши.
После еды, в тепле и тиши дома нас разморило. Я с разрешения хозяина прилег на лежанке возле печки, Яков устроился на скамье у окон.
Мирно постукивал маятник ходиков, за окном синели быстрые зимние сумерки. На дворе было холодно. Над лесом висел полумесяц, бледно освещая сонную деревню. Казалось, вокруг на многие тысячи километров все потонуло в белом глубоком безмолвии. Сквозь дрему стал замирать стук маятника, постепенно, словно удалялся. Опустился на глаза мохнатый туман. Мы наслаждались теплом, не подозревая, что нас ожидало свидание со смертью…
В это время с Николаем произошло вот что. Он зашел в одну хату, где горела керосиновая лампа. Хозяин принял его любезно, с приторной слащавостью и торопливостью. Николай спокойно присел за стол, за которым несколько человек играли в карты. Его накормили.
Хозяин, староста деревни, Варивончик, угостил Николая Слуцкой махоркой. А сам незаметно отправил сына за полицаями.
Группа хмельных полицейских ворвалась в дом. Николая арестовали. Ему связали руки, вывели на улицу. Полицаи дознались, что Николай не один пришел в деревню, два его друга находятся в доме Николая Соболевского, и окружили этот дом…
Постоянные нагрузки, сильная усталость, тревожные и бессонные ночи не прошли бесследно. Попав в тепло и уют человеческого жилья, поужинав, мы практически сразу провалились в сон. Не знаю, сколько прошло времени, но проснулся я от сильного удара. Еще полностью не очнувшись, привычно потянулся за пистолетом. Достать не дали: ударом по голове меня оглушили.
Изба была полна дюжих, сытых людей. Один из них крикнул: — Попался, большевик!
Мне скрепили руки и связали их за спиной. Я лихорадочно искал глазами Якова. Увидел его у окна: стоит, пошатываясь, руки, как и у меня, связаны. Обменялись с ним безнадежными взглядами. Глупо попались!
— Этот, видать, у них за главного, — пробасил один высокий полицай, оказавшийся Степаном Плясовым.
— Предатель, паскуда, — сплюнул я ему под ноги сгусток крови.
— Убью! — он кинулся ко мне и ударил со всего размаха по лицу.
Распахнули дверь настежь. Вывели нас во двор, повели по улице. «Сейчас хлопнут», — почему-то равнодушно подумал я. Очевидно чувство страха притупилось во мне окончательно. Ведь столько пришлось пережить, перестрадать с тех пор, как наш корпус оказался под Могилевом. Жаль вот только, дети не узнают, под каким бугром лежат отцовские останки. Когда нас подвели к запряженным подводам, я увидел Николая со связанным руками. «Значит, его арестовали раньше нас», — догадался я. Нас пока расстреливать не стали, хотя грозили каждую минуту. Зато поглумились вдосталь.
— Красные шпионы, где ваша банда? — кричали в лицо.
— Мы им покажем, где раки зимуют.
Бранились, надсмехались. Всех нас троих полицаи посадили на сани. Сами разместились на другой упряжке. За нашей повозкой шли двое с винтовками наизготовку.
Трудно сказать, сколько времени продолжался путь. Давно окоченело тело. Стянутые за спиной руки онемели.
Вечером въехали в какое-то село. Лошади остановились около одноэтажного здания. Нас с гиком и матом подняли и ввели в просторный освещенный зал. Я увидел школьные парты и понял: мы в помещении школы.
— Какое село-то хоть? — спросил я у конвойного парня, стоявшего у дверей.
— Кошели, — буркнул тот, — Полицейский участок.
— Это Гресского района, — сказал Яков. — Слыхал еще до войны о таком…
