Из Слободы через замерзшую речку Птичь и болото пошел в Заречье, потом к утру дошел до поселка Зады, где прошлось остановиться на день. Нужно было перевязать раны и подкормиться.
Попал к одному дорожному мастеру. Хозяином был принят радушно. Перевязали мне раны.
Поселок стоял на шоссейной дороге Шацк-Пуховичи. По ней все время курсировали тяжелые немецкие автомашины с войсками и грузами. Иногда транспортные колонны останавливались, солдаты валили в избы отогреваться. Следовательно, задерживаться здесь долго нельзя. При расставании хозяин дал мне поношенный суконный пиджак. Я был очень тронут, не зная, чем его и отблагодарить.
— В наши дни не спасибничают, — сказал хозяин. — Делятся тем, что есть, без церемоний.
Он объяснил, как добраться до Русаковичей и наказал сыну незаметно вывести меня из поселка. Володька проводил меня далеко за опасную зону.
В Русаковичах я попал, наконец, в партизанский отряд, которым командовал старший лейтенант Артеменко. Народные мстители вели летучий образ жизни. Для такой подвижной деятельности я был не годен, поэтому мне был отдан первый партизанский приказ: скрываться до тех пор, пока крепко не встану на ноги. Партизаны указали мне дом, где живет врач, свой человек.
На северном конце села стоял скотный двор. Здесь на кормокухне я и прятался. Днем глубоко зарывался в солому, которой был завален весь чердак. Ночью спускался вниз, где почти круглые сутки в огромном котле варился для животных картофель. Наевшись печеной картошки, я забирался на крышку котла и дремал.
Ночью когда село замирало, я осторожно выходил и пробирался задами к заветному домику врача, что стоял на другом конце деревни, около моста через реку Птичь…
Здоровье восстанавливалось медленно. Временами я впадал в забытье, меня мучили кошмары. Откуда-то из темноты наплывали жуткие воспоминания нашего допроса в Кошелях, отдельные моменты ожесточенного поединка с предателем Плясовым. Когда сознание прояснялось, я чутко прислушивался к окружающей тишине: может быть я кричал и меня слышали?
О том, что я скрываюсь тут, знали немногие: несколько партизан и скотница, варившая картофель для животных. Но и ей только лишь сказался, что на кормокухне будет жить раненый, в лицо же она меня не видела, поскольку в разговоры с этой женщиной я не вступал. Вечером она загружала котел картофелем, заливала водой, зажигала в подтопке огонь. Остальную заботу я брал на себя: подкладывал дрова, смотрел, чтобы не подгорело варево. Я на продолжительное время оказался в роли нештатного ночного дежурного.
Однажды глухой ночью в дверь постучали. Я бесшумно слез с котла, подошел к двери — она мною была заперта изнутри на крючок. Притаился: кто бы это мог быть?
Стук повторился, под осторожными ногами скрипнул снег. Я решил выждать еще с минуту. И вдруг слабый женский голос:
— Будьте добры, откройте, свои.
Я откинул крючок и отступил в темный угол. В дверь украдкой проскользнули двое — мужчина и женщина. Она виновато произнесла в темноту:
— Я работаю здесь скотницей… А это мой муж.
— Зачем вы пришли? — строго спросил я.
— Нам бы картошки, семья голодает, — неуверенно сказал мужчина. — Хоть немного.
Выйдя из укрытия, я снова закрыл дверь на запор и открыл дверцу подтопки. Огонь осветил изнуренные, с лихорадочно блестевшими глазами лица.
— Картошка знаете где, берите, — сказал я, настороженно наблюдая за мужчиной.
После расправы в Кошелях у меня выработалась к людям сдержанность, подчас переходящая в подозрительность: верить далеко не всем.
Пока скотница набирала в мешки мелкий, побитый картофель, мы присели с ее мужем на дровах возле подтопки. Он поведал свою грустную историю. Семья жила в Минске. Однако там в последнее время стало очень голодно. Уехали сюда к матери, она устроила жену скотницей. До сих пор питались тем, что было в запасе у старушки, теперь вот приходиться переходить на кормовые клубни.
Скотница набрала два небольших мешка картофеля, повернулась ко мне. Просительно заметила:
— Вы уже никому не говорите, что мы тут поживились.
Желая задобрить меня, муж ее сказал:
— Может вам перевязки треба? Приходите к нам домой завтра посмотрим раны.
Он объяснил, как найти их хату. В надежности этих людей я больше не сомневался. Если меня хотят схватить полицаи, и это приглашение — провокация, так зачем им выманивать меня на волю? С чисто фашистской бесцеремонностью они могли меня повесить прямо здесь над котлом. Значит душевные люди…
С тех пор перевязки мне делали нисколько раз. Здоровье мое заметно пошло на поправку. Раны невыносимо чесались — первый признак того, что они начали по- настоящему заживать. По ночам я чаще стал выходить на улицу, делать продолжительные прогулки: тренировал в себе выносливость. Борьба, к которой я готовился, безусловно, потребует скоро от меня огромных физических усилий…
И вот я, окрепший и полностью здоровый (первый партизанский приказ выполнен), снова в партизанском отряде старшего лейтенанта Владимира Столкова, по кличке Артеменко…
