Но в конце концов все же запахло порохом, и Тобайесу предстояло тоже нюхнуть его и даже больше, чем нюхнуть. Положенное он получил в конце мая шестьдесят третьего года, когда после долгого карабканья через завалы, продирания сквозь хитрые засеки под градом рвущейся вокруг картечи и одоления смертельно опасной открытой равнины пришлось ползти через заросли ежевики, чтобы ринуться наконец на батареи Порт-Хадсона, когда еще издали, за мирной зеленью лугов, взору предстали черные жерла орудий, то и дело изрыгающих дымное пламя. О, я так ясно представляла себе все это, что замирало сердце.
Они шли в атаку шесть раз, говорил Тобайес. Подходили почти к самым пушкам, а потом в беспорядке отступали. Перестраивались и снова бросались вперед, стараясь не замечать падающих наземь товарищей.
— Трудно только в первый раз, — рассказывал мне Тобайес. — А потом ты как во сне. Страшно, но и это как во сне.
Шесть раз они штурмовали Порт-Хадсон. Части, которыми командовал Тобайес — Луизианские
— Вот и доказательство, — сказал Тобайес. — Доказательство, что цветные могут и умеют воевать. Ведь тогда никто в это не верил.
И никто не хотел командовать черными. Нет, хуже: того, кто брал к себе черного, чуть ли не подвергали остракизму.
— Да, — сказал Тобайес в тот вечер, когда, придя домой, он объявил о своем решении, — меня подвергнут остракизму или чему-нибудь наподобие этого. Вот свиньи, ну и грязные же они свиньи.
— Ты обо мне не беспокойся, — сказала я.
— Дорогая, — сказал он и обнял меня за плечи. Потом, спустя минуту сказал: — Сегодня встретил майора Смита, он вернулся с верховьев, из Батон-Руж. Так вот этот майор Смит подчеркнуто не заметил, что я протягиваю ему руку. Ну как же, выпускник Вест-Пойнта! А полковник Морган Мортон — просто отец родной, так заботится о моей карьере! Сказал, что я могу отказаться командовать черными, что никто меня не неволит. Сказал, что я благородный джентльмен и что Бэнкс поймет меня. Говорят, он богач, этот Мортон, ворочает большими делами в Нью-Йорке, спекулирует или что-то в этом роде. Никогда его не любил. Но как бы там ни было, на обед больше они нас не пригласят, хотя жена его и твоя старинная приятельница. Я был с ним короток. Сказал, что не так уж интересуюсь карьерой и хотел бы слыть не столько джентльменом, сколько порядочным человеком. Слава богу, в разговоре с ним я мог опираться на факт, мог рассказать ему, как отказался от командования батальоном, чтобы никто не сумел упрекнуть меня, что я
Казалось, Тобайес на минуту погрузился в тяжкое раздумье над собственными словами, потом рывком встал.
— Это ужасно, — сказал он. — Стараешься сохранить веру, жить во имя некой цели… — Помолчав, он продолжал с запальчивостью, похожей уже на ярость: — Ну почему я не могу сейчас сказать об этом прямо? Почему стесняюсь это сказать? — И как бы уточняя свою мысль: — Стараешься следовать идее — вот что я имею в виду. Жить по совести, по правде — да, можно употребить и такое слово. Хочется верить, что правда торжествует, но всякий день происходит что-нибудь вроде сегодняшнего, и это смущает, повергает в смятение, ты теряешься в этой сумятице и, чтобы обрести твердую почву под ногами, стараешься объяснить свою позицию. И это-то самое ужасное. Чувствуешь себя каким-то фарисеем…
— Сядь, милый, — шепнула я.
Но он все говорил:
— И ужаснее всего не то, что надо объяснять свою позицию людям, а то, что приходится объяснять ее себе самому.
Я потянула его вниз, и он опустился рядом со мной.
— Нет, — сказал он опять. — Дело не в этом. Самое ужасное, что чувствуешь себя в одиночестве, оторванным от всего мира.
— Милый, милый… — шептала я. Шептала в ту даль, где он витал, желая его утешить и в то же время ревнуя к тому, что в силах увлечь его в эту даль, — о да, я ревновала его к правде, его правде.
Я начала тихонько гладить его по лицу, потом обвила его плечи и примостилась, приникла к нему. Закрыв глаза, я сохраняла в сознании его образ и, лаская его, настоящего, во мраке, плотно сомкнув веки, пыталась удержать возле себя этот образ, стремилась к этой сияющей прекрасной белизне, как светлым облаком овевавшей душу.
Сознаюсь, это было похоже на соблазнение, но, как ни странно, соблазняла я не только Тобайеса Сиерса, чтобы, соблазнив, развеять его тоску. Мне необходимо было, вызвав в душе его светлый образ, преодолеть этим собственный холод и отчаяние.
Да, ибо в том, что делали мы тогда в непривычном для нас месте, были холод и отчаяние с примесью даже какой-то злобы. Я крепко вцеплялась в него, и одна из его пуговиц, как нож, врезалась мне в тело, прямо в правую грудь. Но я не отодвигалась, я лелеяла эту боль, словно в ней одной было искупление испытанной мною плотской радости.
