Когда замерли его шаги по мощеному дворику, я, оставшись одна, вспомнила наше давнее прощание на пароходе, державшем путь на Север, и то, как он повернулся в уверенности, что оставляет меня навсегда, и как сказал напоследок голосом скрипучим и сдавленным: «Забудь меня. Все забудь».
А вот теперь, оставляя меня действительно навсегда, он попросил меня не забывать. Что же изменилось? Неужели то, что теперь он все-таки меня освободил?
Но свободной сделал меня вовсе не старый Хэмиш Бонд.
Нет, сделал это не кто иной, как Тобайес Сиерс. Меня освободили ясность его духа и свободомыслие. И я теперь свободна от себя прежней и вольна создавать себя заново.
Он возник перед моим мысленным взором — улыбающийся, озаряющий светом убогую каморку.
Ах, как же он прекрасен!
Что общего со мной у прошлого? Ничего, говорила я себе и верила в это.
Но было мгновение на свадьбе, когда вера моя поколебалась. Ибо передо мной, словно нетронутая временем, все с той же гибкой осиной талией и изящной плавностью движений, вздернув подбородок и тем выставляя на обозрение безупречно гладкую белую шею, устремив на меня взгляд голубых и по-прежнему невинных глаз, стояла мисс Айдел. Только теперь она была не мисс Айдел и не миссис Герман Мюллер.
Нет, ничего подобного, потому что, когда я, подняв глаза, встретила взгляд улыбающейся незнакомки и сердце мое кольнуло воспоминанием, меня знакомили с миссис Мортон. Полковник Морган Мортон был представительным мужчиной с усами, возглавлявшим группу поздравителей и только что целовавшим невесту.
Потому что сцена эта происходила в одной из гостиных отеля «Сент-Чарльз» на скромном приеме после церемонии бракосочетания, приеме со свадебным тортом, шампанским и цветами, среди звона бокалов, блеска золотых эполет и портупей и шуршания шелков, и я чувствовала, как горят мои щеки, и все кружилось и мерцало в чистом, как слеза, сиянии радости.
И вот передо мной это лицо, и радостное яркое кружение мгновенно замерло, мир застыл в неподвижности, и мне почудилось, что все глаза устремлены на меня и все уши прислушиваются к тому, что скажет мне эта женщина.
— О Мэнти, Крошка Мэнти! — воскликнула женщина и потянулась с поцелуем к моей похолодевшей щеке. И вот она уже обращается к стоящему возле меня Тобайесу, говоря:
— О капитан! Ну разве она не красавица? Ведь я, капитан, знала Мэнти, когда она была ребенком, и я еще тогда предсказала ей, что она вырастет красавицей! Посмотрите только на эти глаза, так я говорила когда-то, эти прекрасные карие глаза! — Она стрельнула в Тобайеса ослепительной голубизной своего взгляда. — Вот как я говорила ее отцу и…
— Так вы, стало быть, знали ее еще в Кентукки, — смущенно выдавил наконец жених.
— О нет, в Огайо, — сказала мисс Айдел.
— В Цинциннати? — настойчиво спросил вдруг чей-то голос, и, обернувшись, я увидела Сета Партона, шафера жениха, все еще державшегося неподалеку. Подавшись в сторону мисс Айдел, Сет с жадным любопытством глядел на нее.
— Простите, пожалуйста, — прервал его Тобайес, я не представил вам моего лучшего друга лейтенанта Партона.
Мисс Айдел забормотала какие-то учтивые слова, но Сет, не обращая на это ни малейшего внимания, все так же настойчиво повторял:
— В Цинциннати? Вы сказали — в Цинциннати?
— Вовсе нет, — с мягкой невозмутимостью отвечала мисс Айдел, — я даже и словом не упоминала Цинциннати. Но это и вправду было в Цинциннати! Как это вы догадались? Да, именно там я познакомилась с милой Крошкой Мэнти, тогда совсем еще девочкой… — Потянувшись, она коснулась моей щеки, потрепав меня затянутой в лайку рукой, как треплют по щеке ребенка, и продолжала: — Но, конечно, Мэнти меня не помнит или помнит очень плохо, ведь правда же, Мэнти? Ну а я в преклонных своих годах уж, конечно, помню все до капельки. — Она взглянула мне прямо в глаза и повторила, на этот раз медленнее, отчетливее: — Все-все до капельки, Мэнти!
От этих слов на меня повеяло холодом.
Но мисс Айдел с милейшей из улыбок опять потянулась ко мне с поцелуем, доверительно шепнув словно по секрету:
— Я на самом деле очень-очень желаю тебе счастья, Мэнти! Ты понимаешь меня, Крошка Мэнти?
О да, я поняла все.
Потом постучали по стакану, привлекая общее внимание, и объявили, что несколько слов молодым хочет сказать генерал Батлер, и обрюзглый, оплывший человек в парадном синем с золотом мундире победителя, человек с острым носом, настороженным, искоса, взглядом и беспокойными руками сказал речь, и говорил хорошо. Он говорил, что желает счастья этому союзу, в котором видит символ единения нации, единения Севера и всего, что есть прекрасного, верного, преданного в нашем Юге, и дальше в таком же духе, и пока он говорил, ужас все не оставлял меня.
