— Не могу, — сказала я, — не могу!
— Поставь фонарь на ящик, — сказал он.
Я поставила фонарь.
— Что ты собираешься делать? — спросила я.
Он задумчиво посмотрел на меня.
— Что-нибудь да сделаю, — сказал он. — То, что прямо накатило на меня сейчас и что, по-моему, я должен сделать. И сделать немедля.
— Что?
— А накатило это на меня, когда я глядел сейчас на тебя из темноты.
— Но ты болен, — с отчаянной горячностью заговорила я, — у тебя лихорадка, тебе нужен покой.
— Покой после будет, — сказал он.
— Но ты же болен, ты…
Он вытянул из-под рубашки шнурок со свистком, и слова мои заглушил его свист.
В наступившей затем тишине я глядела на него, а он, словно не замечая меня, ждал, пока, приподняв дерюгу над входом, в комнате не появилась фигура.
— Чего вам? — спросил Джимми.
— Собираться! — распорядился Рору.
— Но мы только-только приехали, мы… — начал Джимми, но Рору оборвал его резким, сердитым жестом.
— Собираться! — повторил он.
— Но зачем…
На это Рору, чуть подавшись вперед на койке, тихо спросил:
— С каких пор я должен испрашивать у тебя разрешения на то, что должен сделать?
Рассвело, но на болотах было сумрачно. С высоких кипарисов темной пеленой свисал мох. Мы плыли, как и раньше, по какой-то еле заметной протоке в кипарисовых зарослях. В передней пироге Рору и еще двое, потом я, Джимми и человек, ехавший с нами в кабриолете, а сзади еще две пироги. С корней деревьев в воду шлепались неуклюжие щитомордники. Раз на пригорке мы увидели белую цаплю — наклонившись вперед на немыслимо шатких своих ногах, она вытянула шею и, с громким хлопаньем крыльев рванувшись вперед, взмыла ввысь. Она летела перед нами — белая-белая над черной водой, темным мхом, свисающим вокруг.
Дважды мы останавливались, чтобы поесть. Ели в пирогах кукурузные лепешки и холодную свинину, запивая ее водой из фляжек, пущенных по кругу. Тогда пироги подплывали друг к другу. Ели молча. Рору полулежал на середине пироги, на лице его бусинками выступил пот, рубашка тоже была мокрой от пота и липла к телу. Раз я спросила его, как он себя чувствует. Он задумчиво посмотрел на меня, словно из дальней дали, потом дернул здоровым плечом.
— Ничего, — сказал он.
Почти весь день я проспала на днище пироги, лежа ничком и обхватив голову руками.
В сумерках мы сделали новую передышку — поели, напились тепловатой воды из фляжек. Гребцы легли на полчасика отдохнуть. Потом Рору взглянул на часы, и они, поднявшись без единого слова, вновь взялись за весла.
Болото постепенно отступало — заросли редели, деревья стали меньше, а мхи не такими густыми, кое-где показалась даже земля, виднелся подлесок, попадались сикаморы и другие деревья, стволы сикамор белели в сумерках.
Теперь это было уже не болото, а сырой лес с врезавшимися в него рукавами дельты. Наверху виднее стало небо. Зажглись звезды.
Очень поздно сделали привал, разведя костер. С рассветом опять двинулись в путь.
К полудню вновь сделали остановку. Я уже привыкла к однообразному чередованию рукавов дельты, болот и леса. Теперь мы очутились в лесу. Пироги вытащили на сушу и привязали к деревьям. Пошли пешком по узкой тропинке — впереди Джимми, за ним Рору. Вскоре послышался собачий лай. Мы вышли на поляну на холме. Джимми остановился и бросил через плечо:
— Вот тут.
Рору кивнул. Сойдя с тропинки, он пересек поляну и сел шагах в двадцати, прислонившись спиной к дереву. Все потянулись к нему. Сняв поклажу, опустились на землю. Некоторые, едва коснувшись земли, засыпали, подложив руки под голову. Я села спиной к дереву. Глаза Рору были закрыты, но не думаю, чтобы он спал.
Никто не произнес ни слова до самого вечера, когда устроили ужин. Но и за ужином все молчали — шевельнется один, потом другой прихлопнет комара. Потом кто-то из мужчин встал и стал собирать растопку и хворост для костра. Сложив хворост, он чиркнул спичкой.
— Если ты разожжешь костер, — раздался из темноты голос Рору — я выстрелю тебе промеж глаз.
Потупившись, человек дунул на спичку, аккуратно загасив пламя, и бросил на землю обгорелую спичку. Ночь стала еще темнее — сумрачная, облачная ночь.
Отойдя в сторонку, я опять натянула на голову юбку.
Прошло, наверное, около часа, когда Рору поднялся и молча пошел дальше по тропинке. Мы шли за ним. Пройдя так примерно полмили, он остановился. Мы очутились, как я внезапно поняла, на краю опушки, от которой нас отделяла лишь тонкая полоска кустарника, но было очень темно и различить что-либо было трудно.
Рору обернулся.
— Ты, Синий Тоб, — сказал он, — останешься здесь. Останешься и присмотришь за ней. — Он равнодушно, кивком указал на меня и направился за кусты. Следом двинулись и другие мужчины. — Когда кончу, пошлю за вами, — бросил Рору через плечо, не мне, а Синему Тобу.
Мужчины скрылись в темном поле.
— Что он хочет делать? — спросила я Синего Тоба.
— Не сообщил, — ответил тот.
— Ты знаешь, где мы? — спросила я.
— Без понятия, — отозвался он.
