В пригородном поселке я продала свою прекрасную лошадь и прекрасное седло, продешевила, о чем прекрасно знала, продешевила намеренно, потому что молодая женщина, прискакавшая в поселок на дорогой и с дорогим седлом, но взмыленной и заморенной лошади, женщина в одежде хорошей, но порванной, измятой и вовсе не предназначенной для верховых прогулок, без вещей и без правдоподобной истории своих приключений в запасе, не может позволить себе торговаться. Прежнюю слезливую ложь о себе повторять я больше не могла — теперь она внушала мне отвращение.
Забирая жалкие доллары, вырученные от этой сделки, я не знала, пригодятся ли мне деньги: планы мои были весьма смутны. Я собиралась пробраться домой, в дом, где жила с Тобайесом Сиерсом, раздобыть там подходящую одежду, взять денег, сколько их было в доме — немного, но достаточно, как я подсчитала, для моего путешествия. Если же я встречу Тобайеса — что ж, придется выдержать и это. В глубине души воображаемая эта встреча меня смущала. Я представляла себе, как он вдруг натолкнется на меня в холле или в спальне — так даже лучше — и спросит, что случилось, скажет, что он чуть с ума не сошел, разыскивая меня всюду.
А я тогда скажу:
И передо мной опять возникло его лицо — несчастное и очень белое, шевелящиеся губы произносят какие-то слова, но слов не слышно.
Да, да, я так и скажу:
Но тут же слова эти отозвались во мне, вернулись, как эхо из темной пещеры, но обращенные уже ко мне:
Ничего, ровным счетом ничего, ибо то, к чему я стремилась, что бы это ни было, я не обрела, и вот почему я бежала и сейчас еще бегу. Вот почему я заберу деньги из дома, где была счастлива — но так ли? была ли я там счастлива? — и потом уйду, удалюсь в повседневность, растворюсь в обычной жизни прохожих на улице, жизни во всей ее бессмысленности или же, наоборот, осмысленности — не важно, лишь бы это была жизнь, непохожая на ту, которой я жила прежде. Я укроюсь в серых и скучных буднях обыкновенной жизни, во мраке, который темнее темноты самого глубокого сна, полного кошмаров, ибо темнота эта полнится светом и преображает все вокруг.
Я поеду в незнакомое место, стану ходить по незнакомым улицам — одна из многих, — стану жить, свив кокон тишины, чудесной жизнью, когда всё, чего хочешь, это покой, и ничего нет, кроме покоя и тишины.
Из пригородного поселка меня подвезли на телеге. Я заплатила вознице два доллара, велев ему высадить меня не возле дома, а за квартал от него, среди белых особняков, окруженных садиками, где росли магнолии и махровые мирты — мирты как раз были в цвету, — и возница с тупым удивлением уставился на меня, недоумевая, что я, оборванная и грязная, собираюсь делать здесь, в этом месте.
Передняя дверь была отперта. Пройдя в спальню, я собрала там одежду, вымылась, переоделась и уже спускалась вниз, в кабинет Тобайеса, к маленькому сейфу, как вдруг в полумраке холла увидела нашу кухарку, во все глаза глядевшую на меня с огромным удивлением на черном лице.
Я спустилась еще ступеньки на две, прежде чем она смогла выговорить:
— Вы… вы… миссис Сиерс…
— Конечно, — едко парировала я. — И почему бы мне не быть здесь? — сказала я, словно отстаивая свое право находиться в этом доме.
Едва я спустилась, как она протянула ко мне руки и обхватила меня за плечи, восклицая:
— Доченька… доченька, уж как тебя искали, доченька бедненькая… а он, считай, при смерти… Голубушка…
— О ком ты? — испуганно спросила я.
— О нем, — отвечала женщина. — Его ведь чуть не прибили. Вот он и слег и пролежал все это время без памяти и не знал ничего… И тебя разыскивать не мог, доченька бедненькая.
— Да кто это он? — все допытывалась я, уже предвидя ответ, а в голове, как эхо, все звучали слова:
— Мистер ‘байес, — отвечала женщина. — Он цветных спасал, а белые его чуть не прибили…
— Где он?
— В лазарете, — сказала кухарка. — Там, где раненые солдаты лежат.
Уже бросившись к входной двери, я вернулась, поднялась наверх и собрала в узел изорванную одежду. Узел я взяла с собой, решив избавиться от него во что бы то ни стало. Да, где-нибудь по дороге я оставлю этот узел.
