Воинство ангелов полностью

Интересно, только ли сейчас возникло во мне это желание, когда в воображении возник его образ, или оно таилось во мне и раньше при взгляде на него, хотя я этого и не сознавала, а Джимми, Джимми знал это, и отсюда его ласково-снисходительная улыбка?

Мне захотелось вскочить и броситься вон из комнаты.

Но голос женщины, все звучавший, вдруг произнес:

— …и мой муж.

Нелепость этих слов как обухом по голове ошеломила меня. Я выдавила из себя недоверчивое: «Он?», и тут же промелькнула мстительно-радостная догадка: так она ревнует, вот оно что, оказывается, ревнует! Но словно читая мои мысли, она сказала:

— Говорю это не потому, что ревную. Просто он такой человек. Когда понесет — не удержишь. Может, и у Долли ребенок от него.

— У нее есть ребенок?

— Да, и может быть, от него, хотя он и отказывается напрочь. И она говорит, что ребенок от Рору, но ведь она…

— А кто это, Рору?

— Со временем узнаешь. Называет себя хозяйским к’ла. Увидишь. А Долли говорит, что он отец ребенка, потому что сама за ним бегает. Но всем известно, что она врунья. Она и на хозяина наговаривала, я знаю это… А ребенок у нее, похоже, от Джимми. От кого же еще? Ну а если это Джимми… — Она осеклась и, оторвав иголку, пожала плечами.

— Так или иначе, — продолжала она, — мы с Джимми понимаем друг друга. И я нужна ему. И… — Она опять помолчала и, глянув прямо мне в глаза, словно собираясь с силами для такого признания, выговорила: — …и мне он нужен, а это в жизни кое-что да значит. Немного, но все-таки.

Не знаю почему, но взгляд ее и это признание смутили меня. И как я понимаю это сейчас, не только смутили. Неясно, не отдавая себе в этом отчета, я надеялась на счастье, мечтая о любви, о жизни радостной и наполненной: ведь я была юной, а в юности мечты безотчетны, как нечто само собой разумеющееся. Они естественны, как дыхание. И даже в моем тогдашнем положении — в чужом краю, чужом доме — мечты эти продолжали теплиться во мне. И потому услышать признание женщины в том, что она готова принимать жизнь такой, как она есть, довольствоваться малым, не мечтая о большем, было для меня равносильно шоку и вызывало глубокое внутреннее смятение. Словно что-то в ее взгляде могло заразить и лишить надежды. И я поспешила опустить глаза, погрузившись в работу.

Но о какой надежде могла идти речь? На что было надеяться мне, рабыне?

Закончив букву «Б», я притворилась, что вот-вот приступлю к орнаменту — волнистой линии под ней, тройному завитку. Я разглядывала узор, словно в нем было мое спасение.

— Знаешь, что это? — вновь услышала я голос.

— Про что вы?

Указательным пальцем она дотронулась до моего узора — волнистой линии под буквой «Б».

— Это море, — сказала она.

— Море? — Я подняла взгляд, перед которым, должно быть, при этих словах мелькнуло видение чего-то просторного, вольного, того, что мы обычно связываем с понятием море.

— А знак этот здесь потому, — продолжала женщина, — что он… — Палец ее переместился по лежащей на моем колене салфетке к самой букве «Б», — …много плавал в море.

Я вглядывалась в смелый росчерк инициала, словно он мог раскрыть мне некую тайну.

— Торговал, — сказала женщина. — В каких только странах не побывал, чего только не видел! — Она коснулась пальцем лба, словно желая показать то место, где под обветренной кожей крутого квадратного лба Хэмиша Бонда, над серыми выпуклыми глазами и черными бровями хранилось то, что он видел и помнил.

Я мысленно представила его себе на корабле, на капитанском мостике, или как там еще зовется эта часть высоко над палубой, — представила, как этот корабль разрезает бурные волны и соленые брызги летят ему в лицо, а он словно не чувствует этого, оставаясь недвижным, сосредоточенным над бурным волнующим морем. Губы его приоткрываются, и сильный звучный голос перекрывает рев ветра. «Ставлю две тысячи долларов! Две тысячи!» — произносит этот голос.

И в ту же секунду видение исчезает. Я вновь оказываюсь в обычной уютной комнате, и собеседница моя, поднявшись и положив шитье, говорит, что должна посмотреть, как идут дела наверху, после чего уходит.

Оставшись одна, я сказала вслух в пустоту:

— Мне надо выбраться отсюда! Выбраться из этого дома!

Но я не выбралась. Вместо этого я направилась по темным сумрачным коридорам в глубь дома, в кухню. Мне нужно было увидеть ребенка Долли.

Склонившись над стоявшей на стуле корзиной, я разглядывала крохотное темнокожее существо, спавшее так крепко, что даже ползавшая по голой грудке муха не могла его разбудить.

Я все еще стояла над колыбелью, когда послышалось резкое:

— Что это ты здесь делаешь?

— Малыш… — начала оправдываться я и тут же осеклась. Потом сказала: — Какой хорошенький малыш!

— Если ты так любишь хорошеньких детей, — хмуро сказала Долли, — то почему бы тебе не завести своего? Дело нехитрое.

При этих словах я услышала, как за кухонной дверью в неосвещенном холле кто-то захихикал.

— Не трогай его, — продолжала Долли. — Насилу угомонился, а если разбудишь, голову оторву!