Вопрос этот, как взведенный курок, заставил меня насторожиться. Резко поднявшись, я извинилась и сказала, что мне надо идти — дела.
Но он все вертел в пальцах краешек моего рукоделия и не давал мне уйти, поглядывая на меня уверенно и весело.
Я же глядела не на него. Я глядела, как мне кажется, внутрь себя, в сумрак собственной души, опасливо следя, не покажутся ли из этого сумрака на свет божий странные тени, пробужденные нехитрым вопросом: «О чем вы мечтаете?»
Внезапно прекратив тянуть у него лоскут и оставив его у Чарльза в руках, я сказала, что действительно должна идти, и убежала.
Но мало-помалу Приер-Дени, приезжавший часто и иногда надолго, перестал восприниматься мною как тревожный голос из внешнего мира. Он стал частью Пуант-дю-Лу, неотъемлемой, но вносящей в жизнь приятное разнообразие. Так, узнав, что я читаю старый потрепанный учебник ботаники, который обнаружила в доме, он привез мне из Нового Орлеана новый учебник — чудесную книгу с цветными рисунками — и стал вместе со мной ходить на болота собирать образцы для моего гербария. Он привез мне романы и стихи Гюго — последние он прекрасно декламировал сам, — и книги эти были куда интереснее завалявшихся в Пуант-дю-Лу старых романов, или руководств по кузнечному делу, или сборника речей Генри Клея, или старых номеров «Дебуа ревью». Он пересказывал мне сюжеты пьес, виденных в Париже и Новом Орлеане, и спрашивал, какого я мнения о персонажах.
Однажды — а происходило это, должно быть, весною 1860 года — Чарльз коротал вечер в нашем с Хэмишем обществе. Днем он катался верхом, тренируя лошадь в галопе и немыслимых прыжках, к вящей радости целого выводка негритят. Теперь же, вечером, он сказал:
— А вы, Мэнти, умеете ездить верхом?
Сама не знаю почему, но я затруднилась с ответом. И он сказал:
— Я видел, как днем вы наблюдали за мной.
Я смутилась, как ребенок, застигнутый на месте преступления — ведь следила я за ним из-за деревьев, думая, что он меня не видит.
— Я мог бы подучить вас, — сказал он, — и тогда мы бы ездили вместе.
И тут же мгновенной вспышкой передо мной возникла картина из детства: лужайка в Старвуде и я верхом на Жемчужине, и мне мучительно захотелось вновь прокатиться верхом, ощутить свободу, и собственную силу, и полное владение этой силой, которое чувствуется в каждом движении тела и даже пальцев. Вынырнув из воспоминаний, я чуть было не воскликнула: «Да, да! Мне очень хочется ездить верхом!» Но взгляд мой случайно упал на высунувшуюся из-под стола увечную ногу Хэмиша, ногу, которой уже никогда больше не почувствовать стремени. И я промолчала.
Однако Хэмиш невозмутимо заметил:
— Да, пусть и Мэнти поездит верхом. По крайней мере будет ей дело, развлечется.
Назавтра Чарльз уехал, и я решила, что на том все и кончится. Но через два месяца он вернулся, вернулся с седлом, изящным дамским седлом, амазонкой и красивыми сапожками для верховой езды. Он стащил мою домашнюю туфлю, пояснил он, чтобы узнать размер. Сейчас он достал туфлю из кармана и с серьезным видом извинился за причиненное неудобство.
И Хэмиш, свидетель этой сцены, повторил:
— Да, пусть поездит верхом. Все-таки не так скучно будет.
И начались мои уроки верховой езды. Я предоставила Чарльзу возможность учить меня с самого начала: как садиться в седло, как держать поводья, и серьезно слушала все его поучения, втайне предвкушая момент, когда ему придется воскликнуть: «Да вы все схватываете на лету, Мэнти!»
Но не только из хитрости и тщеславия не могла я признаться в том, что верховая езда мне не внове. Как было рассказать ему о Старвуде?
Ведь Старвуда больше не существовало, а если и существовал, то в воспоминаниях самых горестных, за редким исключением тех мгновенных, берущих в полон картин, вроде той, где верхом на Жемчужине я еду по лужайке. Невыносимо было вновь слышать голос отца, подбадривающего меня: «Молодец, молодец, Мэнти!», и тут же вспоминать о том, что он сделал, что из-за его долгов и кутежей меня продали. О, я так его ненавидела, разве можно было это рассказать! Ведь рассказать — значило бы признать, что он ни в грош меня не ставил, что я для него была ничто, вот и стала этим ничто!
А пока я наслаждалась и радовалась его удивлению и его похвалам. Мы ездили верхом на болота ради гербария и пускались вскачь вдоль дамбы ради азарта. Мы изъездили вдоль и поперек дорогу, что вела к поместью Бойда, дорогу заросшую, не шире лесной тропки. Иной раз к нам присоединялся и Хэмиш в своей двуколке, тогда мы ехали по бокам двуколки, как почетный эскорт, и Чарльз очень старался поддерживать с Хэмишем разговор, хотя мне чудилось в этой старательности нечто снисходительное.
А потом Хэмиш внезапно мог сказать:
— Ну, поезжайте одни, а у меня дела.
И мы пускались рысью.
Однажды, когда мы так уехали вперед, я оглянулась и увидела, что Хэмиш остановил двуколку на краю широкого хлопкового поля и закатные лучи льют на него свой свет. Чарльз тоже оглянулся вслед за мной.
—
— Не смейте так говорить! — негодующе вскинулась я.
