— Ну, каково тебе, Чарльз, уже сейчас обливаться по́том от страха? — И опять заговорил прежним тоном терпеливого вразумления: — Видишь, Чарльз, я подробно объясняю тебе, как все будет, для того чтобы уже сейчас ты взмок от пота. А вот теперь ты начнешь дергаться и трястись, потому что я расскажу, что будет после того, как я тебя подстрелю. Ведь я устроил все очень хитро. Даже свидетелем запасся.
Чарльз метнул на меня взгляд.
— Нет, — сказал Хэмиш, — это не Мэнти. Мне известно, что ты сказал про нее, и потому она не может выступать законной свидетельницей. Наверное, это одна из причин, по которой я решил убить тебя сейчас. За эти слова. Нет, у меня есть другой свидетель. Совершеннолетний сын моего управляющего. Я посадил его внизу проверять счета, и, услышав два выстрела, он обязательно прибежит сюда и увидит меня у стены, может быть, с царапиной от выстрела или же пулю в стене возле меня, и тебя, распростертого на полу, и в руках у тебя, Чарльз, будет дымящийся пистолет, а кишки будут наружу, потому что целить я собираюсь именно туда, в живот — такую удобную мишень, а мне нужна мишень побольше, Чарльз, я ведь не такой меткий стрелок, как ты.
— Дай мне пистолет, — хрипло попросил Чарльз.
Но Хэмиш лишь скорбно покачал головой.
— Еще рано, — сказал он. — Хочу дать тебе время еще попотеть и подергаться. Для того я тебе все и растолковываю так подробно. А потом ведь, Чарльз, я давно тебя знаю, а старых друзей убивать — дело долгое. Пятнадцать лет прошло как-никак, и потому подождать еще минуту-другую труда не составит. А ты пока что попотей и подергайся.
— Дай пистолет, — сказал Чарльз.
— Я объясню тебе, почему ты обливаешься потом и дрожишь, — продолжал Хэмиш. — Потому что в тебе сидит трус, Чарльз. Нет, в чем-то ты вовсе не трус. Например, в Шалмет-Оукс в Новом Орлеане, когда секундант отсчитывал секунды, ты не трусил. Ты держался прекрасно, и в памяти твоей сохранилась картина, как храбро и прекрасно ты держался. Но теперь все по-другому, теперь, когда ты валяешься в грязной спальне с перебитым носом, а нос тебе перебил какой-то ниггер, и это стыдно, и по́том обливаться тоже стыдно.
— Дай мне пистолет, — сказал Чарльз и, приподнявшись и опустив на пол ногу, потянулся к пистолету.
— Гляди-ка, — сказал Хэмиш, — у тебя рука трясется, чуть-чуть подрагивает.
Чарльз поглядел на свою руку.
— Да, — подтвердил Хэмиш с холодной отстраненностью профессионала, — совсем чуть-чуть подрагивает. Но этого достаточно. Думаю, можно начинать.
И внезапно подняв правую руку с пистолетом, он прицелился в самую середину живота Чарльза.
— Встань! — приказал он.
Чарльз поднялся с постели.
— Слушай меня, — сказал Хэмиш, — слушай, чтобы не ошибиться. Я сейчас брошу пистолет тебе на постель. Курок не взведен. Возьмешь и выстрелишь, когда захочешь. А я буду держать тебя на прицеле. Я отойду, встану у стены и на счет «три» брошу тебе пистолет.
И он произнес:
— Раз…
— А если я откажусь выстрелить?
Хэмиш смерил его внимательным взглядом.
— Нет, ты не откажешься, — заключил он. — Ты трус, но другого сорта, из тех, что боятся отказаться. Как вот теперь ты боишься крикнуть и позвать Тома Симпкинса. Ты боишься выражения его лица, когда придется признаться, почему ты крикнул. Ведь ты, Чарльз, ты трус не простой, и трусость в тебе перемешана с массой иных качеств. Вот почему твоя трусость так оскорбляет тебя, всю жизнь ты ненавидишь ее в себе, всю жизнь ты как в капкане, да, как в капкане. Я продолжаю счет, Чарльз!
И он произнес:
— Два…
Но это оказалось уже слишком. Я просто не выдержала, хотя и не поняла, что это на меня нашло. Вскрикнув, я кинулась к Хэмишу, схватила его за руки, прижала к себе оба пистолета, ухватив их не за дула, конечно, а за корпус, но ухватив крепко, так, что он не смог их отнять.
Я прижимала к себе его руки, чувствуя, как взведенный курок правого пистолета упирается мне в грудь, под правым соском. И в голове мелькнуло:
Но я не отпускала пистолетов.
— Пусти! — бросил Хэмиш.
Лицо его побагровело от гнева, но я все прижимала к себе его руки.
— Так ты хочешь спасти этого… — Хэмиш запнулся, ища верное определение, — этого человека, — беззубо докончил он.
Я глядела на Чарльза, стоявшего возле кровати с лицом, блестевшим от пота, с переломанным опухшим носом.
— Нет! — выкрикнула я. — Это не из-за него! Я ненавижу его!
И я зарыдала.
— Слушай, — сказал Хэмиш. — Пусть он поступает как знает. Пусть отправляется на все четыре стороны. Я дам ему двуколку. Только пусть сюда больше носу не кажет. Если у него хватит трусости так и не взяться за пистолет.
Он окинул Чарльза долгим взглядом.
— Думаю, что трусости у него хватит, — сказал он.
