В определенные дни толпе показывали королевские сокровища, их выносили на всеобщее обозрение и ходили с ними по кругу, чтобы каждый видел, а толпа таращила на них глаза. Чего там только не было! Настоящая передвижная антикварная лавка. Медные горшки и кастрюли, огромное, треснувшее посередине зеркало в облупившейся позолоченной раме — совсем как наше, из Южной Каролины; железные горны длиной в пять футов, разноцветные аптекарские пузырьки и склянки, и всевозможная бакалея, и парижский экипаж, который тащили на себе взмокшие аборигены, потому что в краю этом лошадей раз-два — и обчелся, а те, которые есть, такие старые, что кареты им все равно с места не сдвинуть; и какая-то коляска зеленого цвета с намалеванными на ней львами, и фургон из Огайо с прогнившим кожаным верхом, и портшез с облупившейся позолотой, нос корабля в виде полногрудой дамы, трубящей в рог, дама эта, вырезанная из дерева и покрашенная, была водружена на платформу, которую носильщики несли на голове; детская деревянная лошадка, скрипки с давно и непоправимо оборванными струнами, куски серебряного блюда и шелковые носилки. Позади всех шествовал прислужник с моим креслом-качалкой на голове.
Качалка имела большой успех. Уже наутро король уселся на нее и покачался. Это давало надежду на благополучное проведение нашей частной сделки. Но до этого надо было завершить дела общественные.
Важной частью их было принесение жертв. Несчастные в белых балахонах и белых шапках были скучены в загоне, выставленные на всеобщее обозрение. Они испуганно вращали белками вытаращенных глаз, а народ их всячески обихаживал и откармливал, готовя к закланию — забитию палками или перерезанию глотки — и отправке с докладом к покойному отцу их короля. Каждый вечер происходил этот кошмар — приканчивали нескольких. Пример подавал сам король, со знанием дела орудуя ножом. После этого эстафету подхватывала знать. Кровь стекала в специально вырытые для ее стока канавы. Я слышал, что крови при этом бывает столько, что по ней может проплыть каноэ и что каноэ действительно пускают. С сидящим в нем королем. Но это гнусная ложь. Никакого каноэ я не видел, а видел лишь, как кровь эту пили из бутылочной тыквы двое-трое немолодых дикарей. Они вежливо предложили и мне отхлебнуть, от чего я также вежливо отказался.
Надо сказать, что не все жертвоприношения сопряжены с кровопролитием. Например, есть способ подвешивать жертву за пятки на специальных жердях и палками забивать до смерти. Но то и другое делается прилюдно, при большом стечении народа. На окрестных деревьях и дворцовой ограде усаживаются сарычи, важные, как ожидающие голосования сенаторы. Когда казнь совершена, они слетают вниз за добычей. Танцы и пальба их нисколько не смущают. В глинистой грязи у ворот копошатся дети, лепя из глины пирожки и маленьких божков.
Веслиитам все это крайне не понравилось. Они беспрестанно молились.
Женщин убивали тайно, в самом дворце, соблюдая приличия, так что своими глазами я этого не видел.
Сделку свою, ради которой проделал это путешествие, я таки совершил. В последний день праздника меня пригласили исполнить танец перед королем. И я повиновался. Раздевшись до пояса, я танцевал два часа кряду, танцевал хорнпайпы и рилы, кружился и прыгал, ходил на руках, болтая ногами в воздухе и делал обратное сальто. Я танцевал медленный вальс, мурлыча мелодию, зажмурив глаза и растопырив руки, словно обнимая даму-парижанку. Я высоко подпрыгивал, делая в воздухе батманы и успевая трижды щелкнуть каблуками, прежде чем приземлиться. Такие фортели бедные невежественные дикари не могли даже и представить. И тут же стали мне подражать, рискуя своими членами.
За два часа я сбросил двадцать фунтов. Но зато этот негодяй Гезо полюбил меня. Он усадил меня на табурет рядом со своей качалкой под красным с серебряной бахромой зонтом, и я понял, что он у меня в руках.
Между тем король пожелал, чтобы танец исполнили и веслииты. Те качали головами с несчастным видом. С каждым днем вид их становился все несчастнее, но признаюсь, что сочувствия я к ним не питал. Когда вздергивали или забивали палками очередного дикаря, я всякий раз говорил им:
— Ну что, брат мой, ты по-прежнему уверен, что ему лучше здесь, чем отправляться на хлопок в Америку?
Но все же я им удружил, посоветовав станцевать, если они хотят растопить сердце Гезо.
Они сказали, что вера их не позволяет этого сделать.
Я возразил, что Гезо может рассердиться.
Они ответили, что не боятся ярости язычника.
Я сказал, что если это и так, то прибыли они сюда для того, чтобы пробудить в нем доброе начало, а значит, без танца, как мне кажется, не обойтись. Я напомнил им также о царе Давиде, их предшественнике на этом поприще.
Они сказали, что танцевать будут.
Так я подвигнул на танец обоих миссионеров, чем заслужил еще большую благосклонность Гезо. Он сидел теперь, обмахиваясь розовым бальным веером, который я ему подарил.
