Воинство ангелов полностью

Так я вернулся в Новый Орлеан уже в качестве Хэмиша Бонда, любимого кузена Чарльза де Мариньи Приер-Дени. А что тому оставалось делать? Ведь он хорошо знал, что скандальная бумага из Парижа и сведения о его деятельности в Африке находятся в конверте у новоорлеанского адвоката вместе с распоряжением вскрыть этот конверт в случае моей смерти при невыясненных обстоятельствах. Не хотел же он прослыть мошенником, шулером и даже работорговцем. Работорговля считалась делом малопочтенным. Вот иметь рабов — это пожалуйста. Чем у тебя их больше, тем ты более уважаемый человек. Да, а моя мать всегда мечтала, что я стану человеком уважаемым.

Хэмиш Бонд замолк. Минуты две он молчал, глядя в потолок. Затем сказал:

— Так я и стал почтенным человеком и являюсь им вот уже сколько лет. И негров у меня полным-полно. — Он опять помолчал. — И я старался хорошо обращаться с ними. — Опять пауза. — Никто из них не питает ко мне ненависти.

Внезапно он приподнялся на локте.

— Кроме одного, — сказал он. — Кроме Рору. — И повторил: — Рору… Ты была права. Это он тогда стрелял из зарослей. А уж ему ли, казалось бы, стрелять в меня… Ведь он и был тем младенцем, которого я спас тогда в горящем поселке. Из-за него я и ногу покалечил. И вырастил его, воспитывал как умел. Как сына воспитывал, ей-богу…

— А что это к’ла? — спросила я.

— К’ла, — эхом отозвался Хэмиш Бонд, — это раб на особом положении. Почти как брат или сын. С ним делятся самым сокровенным. А когда умираешь, умирает и он. Его убивают или он сам погибает от горя.

И после легкой паузы:

— К’ла — это как бы часть тебя. Твое второе «я».

Помолчав еще, он сказал:

— Наверное, потому-то он меня и ненавидел.

Я думала о Рору и о выстреле из зарослей. Оказывается, Хэмиш допускал, что это мог быть Рору.

А голос его все продолжал:

— Я всегда считал Рору кромантинцем. Это самые лучшие негры. Он был другого племени, но все-таки он кромантинец, может быть, помесь. Ведь там, в племенах этих, такое делается — людей крадут направо и налево. Так, может, мать его и была кромантинкой. Я привык так думать.

Кромантинцы, знаешь ли, они красивые, храбрые, ты таких сроду не видывала. Когда им ставят клеймо, они сами подставляют голую грудь под раскаленное железо и только посмеиваются. Конечно, ему я никакого клейма не ставил, о том и речи не было. Если с кромантинцем хорошо обращаться, он за тебя жизнь отдаст…

Я уже не слушала, так как мысли мои были заняты кое-чем другим.

— А Мишель, — спросила я, — она тоже была рабыней?

Он ответил не сразу. Потом сказал:

— Я знаю, почему ты спросила.

Я не отозвалась, внезапно почувствовав смущение.

— Если тебе так интересно, — сказал он, — почему ты раньше не спросила?

И вновь не дождавшись от меня ответа, он сказал:

— Что ж, ты права. Долгое время это была Мишель, и была бы еще дольше, если б я не собрался жениться. О, моя невеста была из очень почтенной семьи. Но она была бедной, а Хэмиш Бонд был богат. А Мишель, когда я захотел дать ей свободу, на это не согласилась. И улеглась на пол возле двери. Потом она вышла за Джимми и осталась у меня. А я… — Он помолчал, потом продолжил: — …я так и не женился.

— Почему? — решительно спросила я и сама удивилась своей решительности.

Мне казалось, что все вокруг колеблется, зыбится, как отсветы пламени на потолке, но даже среди неясных этих теней я чувствовала, как в меня вливается сознание собственной мощи.

— Почему? — повторила я.

На этот раз пауза была долгой.

— Право, не знаю, — сказал он наконец. — Но знаю одно: нехорошо я поступил с той девушкой, хуже не бывает для молоденькой девушки, красивой, набожной католички, из почтенной и аристократической креольской семьи. Я поспешил ее соблазнить. Она оказалась холодной, как лед, и, наверное, воображала себя мученицей. Но и я сам был холоден, как лед. И делал это с холодным сердцем, словно дебет с кредитом сводил. Почему-то мне это виделось каким-то делом, которое необходимо совершить. Как акт возмездия. Непонятно только, за что я ей мстил. Ведь она не сделала мне ничего дурного. А потом я сказал ей, что не собираюсь на ней жениться. И она ушла в монастырь. Ей подходит.

Я выжидала, вслушиваясь в то, как неспешно, тяжело он дышит, устремив взгляд на потолок. Пошел дождь — поначалу несильный, моросящий, а потом припустило. Отсветы огней на потолке померкли, потому что и огонь стих, потушенный дождем.

— Что вас заставило купить меня? — задумчиво спросила я.

Я выпустила его руку, чуть отстранившись. Теперь я лежала отдельно, не касаясь его, и чувствовала холод и отчужденность. Словно я была не я. Я была никто.

— Что меня заставило? — переспросил он.

Я решила, что на этот вопрос он так и не ответит.

Но он ответил:

— Так случилось, что я оказался в Сент-Луисе, в отеле «Сент-Луис», и увидел тебя на помосте. Ты казалась такой маленькой. И стояла очень прямо, как я заметил, крепко сдвинув ноги. А руки твои свешивались по бокам.

— Что вас заставило меня купить? — настойчиво спросила я.