– Я хочу, чтобы от меня отстали и дали мне спокойно умереть.
– Ты уверен? – спросил Кура.
– Слушай, если ты откажешься отстаивать мое право на смерть, я сделаю это сам.
– Хорошо, дело твое, – ответил Кура. – Я твой адвокат и буду представлять твои интересы. Я всегда считал, что должен сражаться за интересы клиента. Я не говорю, как лучше, просто предоставляю клиентам факты, и они сами принимают решение. Многие из тех, кого я представляю, сидят голышом и швыряют свое дерьмо во всех, кто проходит мимо камеры. И тем не менее я считаю, что они сами должны принимать решение. Такова моя позиция, и ты – не исключение.
– Да, я хочу умереть, – ответил Билли.
Кура проштудировал законодательство. Выяснилось, что недавно был прецедент, когда якобы сумасшедшая женщина отказалась от лечения по религиозным соображениям. Верховный суд Огайо постановил, что человек обладает значительной свободой в том, соглашаться на лечение или нет.
Дело было настолько свежим, что для изучения прецедента Куре пришлось читать судебную стенограмму с исправленными от руки грамматическими ошибками.
Девятнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года он выступил в защиту права Билли на смерть. Он понимал, что если выиграет, то участь Билли будет решена, но боролся от всего сердца. Не хотел видеть, как Билли пытается разорвать ремни, когда его насильно кормят через трубку.
Суд согласился с его аргументами, и двадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «Колумбус диспэтч» напечатала статью под заголовком: «Суд постановил, что голодающий Миллиган не обязан есть».
Поскольку Миллиган ничего не требовал, не торговался, не угрожал, не ставил ультиматумов и не просил, СМИ поменяли выражение «голодная забастовка» на «смертная голодовка».
Это привело к панике среди руководства больницы и чиновников Департамента психиатрии. Они были уверены, что выиграют суд, но теперь поняли, что самый скандальный их пациент скоро умрет по собственной воле, находясь в стенах их заведения.
Билли ощущал удовлетворение, что наконец полностью контролирует свою судьбу.
Он видел за стеклом больничное начальство: суперинтенданта Закмана и доктора Линднера, а также психолога, соцработника, директора образовательной части, старшую медсестру и еще двоих незнакомых, в костюмах и при галстуках.
Они пытались взять верх, устанавливая правила. Не помогло. Тогда стали говорить, что это противно его религии, и пригласили священника.
Когда он никак не отреагировал, вспомнили, что, хотя мать его католичка, в документах указано, что покойный отец был евреем. Позвали раввина. Тот, узнав, что Билли тридцать два, спросил:
– Пытаешься перещеголять Христа?
У Билли раз за разом допытывались, чего он хочет, а он отвечал:
– Ничего.
Они продолжали действовать из предположения, что он чего-то хочет и если они выяснят, чего же именно, и ему это обеспечат, он прекратит свою бредовую голодовку.
Возбужденные журналисты звонили каждый час, чтобы узнать о его состоянии. Удивительно, думал он, что им не все равно.
Одна из медсестер расплакалась, умоляя его поесть.
Он чувствовал, что персонал и руководство больницы проникаются к нему симпатией. Им страшно не нравилась эта история. Они чувствовали беспомощность, понимая, что проиграли и перед ними человек, который по своей воле уходит из жизни.
Опыт с Чалмером научил его пассивному сопротивлению. Он пережил те муки и не сломался, а значит, никто и ничто его не сломит.
У него раздулся живот. Десны кровоточили. Зрение мутилось, и когда он проводил рукой перед глазами, в воздухе оставались следы.
Он проснулся посреди ночи, обливаясь потом, и сказал вслух, обращаясь к миру:
– Ты очень постарался!
С трудом дойдя до раковины, поглядел в зеркало и увидел желтые запавшие глаза, обведенные черными кругами. Изможденный и слабый, он знал, что конец близко. В глазах начало темнеть, но усилием воли он не потерял сознание и сделал глоток воды. Ощущение было очень странное. Чего-то не хватало. Он прислушался. Никаких звуков. Ничего. Только тишина.
Он понял, что все они исчезли – артур, рейджен, томми, дэнни, дэвид… Никаких голосов. Никаких людей внутри. Произошло сплавление – не под влиянием лекарств, а изнутри. Его умирающий мозг снова собрал Шалтая-Болтая воедино. В этом, наверное, и секрет. Стать единым – последняя реальность перед погружением во тьму.
Теперь он Учитель, один, без своих верных друзей. Он молча взывал к ним, но ответа не было. И он заплакал оттого, что их потерял.
Его сплавила терапия смертью.
Учитель заговорил вслух. Приставленный к нему санитар подумал, что это последний прилив сил перед смертью, и уведомил руководство. Они пришли посреди ночи, окружили его и стали ждать.
Учителю пришло в голову, что даже если он передумает и начнет есть, то, вероятно, уже поздно.
Он никак не мог решить. Он уже победил, они признали поражение. За это время они многое поняли о себе и своих ошибках в лечении пациентов. Благодаря ему они уже изменились.
