Три дня спустя Фогель распорядился, чтобы двери камер больше не запирали.
Двадцать седьмого января тысяча девятьсот восемьдесят первого года Л. Алан Голдсберри подал судье Флауэрсу ходатайство о том, чтобы в начале февраля провести заседание для рассмотрения права Миллигана на закрытое слушание по пересмотру его дела. Такое слушание предусматривалось старым законодательством штата по истечении девяноста дней. В ходатайстве подчеркивалось, что применение в данном случае нового закона номер двести девяносто семь (так называемого «закона Миллигана», или «закона Колумбус диспэтч») означало бы, что он имеет обратную силу, а это неконституционно.
Однако судья Флауэрс подчинился закулисному давлению СМИ и местных политиков, которые все еще ставили ему в вину оправдание Миллигана «по причине невменяемости». Он постановил, что Миллиган подпадает под действие нового закона и ждать слушания ему придется полгода, до четвертого апреля. Слушание будет проходить в присутствии общественности и прессы.
На протяжении этих шести месяцев Голдсберри собирал отчеты, письменные показания и прочие юридические аргументы от тех, кто полагал, что Билли Миллиган неопасен и, как предусмотрено законом, должен быть переведен для лечения в клинику с максимально открытым режимом.
Среди прочего был отчет от двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года, предоставленный врачом-психиатром из Дейтона, С. М. Сейми.
томми заметил, что Мэри с каждым разом выглядела все более уставшей. Он радовался ее ежедневным послеобеденным визитам, но знал, что ей они даются тяжело. Каждый день она казалась все более осунувшейся. Выяснилось, что она снова принимает антидепрессанты, и это его обеспокоило.
– Тут или пан, или пропал, – сказал томми писателю. – Я дошел до ручки. Что-нибудь обязательно случится. Или я полезу через забор и меня пристрелят при попытке бегства, или сожгу к чертовой матери всю эту контору. Я уже совсем на пределе, и потому Мэри надо уехать из Дейтона. Не хочу, чтобы именно ей пришлось забирать мой труп.
Мэри протестовала и умоляла, но несколько человек по очереди убеждали ее, что не стоит рисковать своим будущим, связывая судьбу с Билли. В конце концов она со слезами подчинилась. В среду двадцать пятого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года она пришла навестить его в последний раз.
Больше они не виделись.
На следующее утро в Колумбусе доктор Дэвид Кол дал показания, которые через две недели должны были использоваться на слушании (сто восемьдесят дней истекли).
По просьбе помощника Алана Голдсберри Кол рассказал о своем послужном списке психиатра и опыте лечения пациентов с диссоциативным расстройством идентичности. Заместитель прокурора Томас Бил начал перекрестный допрос.
– Каким образом судебно-психиатрический центр в Дейтоне может адекватно диагностировать и лечить Миллигана, если тот от всего отказывается?..
– Возможно, он им не доверяет, – ответил Кол. – Не уверен, как они распорядятся полученной от него информацией. Или сомневается в выводах, к которым они придут. Такое, извините за откровенность, бывало и в гораздо более дружелюбной обстановке, чем лечебница за шестиметровым забором с колючей проволокой…
Низенький плотный психиатр внимательно посмотрел на прокурора.
