– Ну конечно, конечно, – увещевающим тоном приговаривает Эдит, подбираясь поближе, чтобы крепко обнять Эвелин, не обращая внимания на грязь, скопившуюся в складках одежды падчерицы, не обращая внимания на кислый, затхлый дух алкоголизма. – Все будет в порядке.
В моем пересказе все это смахивает на оптимистический рождественский трюизм, но в устах Эдит, с ее певучим выговором, это представляется чистейшей правдой. Мне и самому хочется в это поверить.
Эдит предлагает Эвелин пару легких седативов, и та заглатывает их прямо с ладони. Вы хоть когда-нибудь слыхали, чтобы торчок спрашивал: «А что это?» Не важно, убьет это или исцелит, только бы снять ломку. Уже сам факт, что она проглотила какие-то колеса, успокаивает мою тетю, и она укладывается на кровати, добродушно матеря нас в христа-бога-душу-мать, пока не погружается в дрему, храпя носом, выглядящим так, будто со времени нашей последней встречи его ломали.
Лишь тогда Эдит позволяет себе чуть ссутулиться и выказать тревогу взглядом.
– Видел я, как люди выкарабкиваются из состояния и похуже, – заявляю я. – У нее все зубы на месте, что уже хороший признак. Как только они начинают терять зубы, дальше им уже недалеко.
При этой мысли Эдит содрогается. В ее башне из слоновой кости люди теряют только те зубы, которые им не нравятся.
Она смеется:
– Знаешь что, Дэн? Мне надо выпить.
Я улыбаюсь:
– Знаешь что, Эдит? Мне тоже.
Я с удивлением обнаруживаю, что горилла Кнопка по-прежнему стоит на страже дверей кабинета.
– Вот уж не думал, что ты тащишься от чучел, – замечаю я, погладив нос примата на счастье.
Эдит проталкивается сквозь двери.
– Кнопка. Под конец она была единственной моей компанией.
Я не выражаю сочувствия, потому что не чувствую ни малейшего. Эдит – дамочка в полном порядке, но она знала, во что ввязывается, выходя за миллиардера, помнившего, как Джонни Карсон прибрал к рукам шоу «Сегодня вечером»[44]. Уж наверняка это стоило ей десятка лет жизни, но итог оказался для нее вполне недурен.
Эдит оставила свой отпечаток и на кабинете. Шкаф для трофеев сменил бамбуковый японский водяной фонтанчик, а на месте, где громоздился старый письменный стол Пэдди, теперь стоит нечто вроде утилизированных железнодорожных шпал на глянцевых стальных ножках.
Я бы здесь жить ни за что не смог. Даже мебель тут несет философскую нагрузку. Попытка интерпретировать обои довела бы меня до аневризмы.
– Виски сгодится, Дэниел? Ирландский, конечно.
– Конечно.
Эдит щедрой рукой наливает в два бокала из бутылки «Бушмилс», возрастом почти не уступающей мне самому.
– Тебе стоит запереть этот шкафчик, когда мы закончим. А еще лучше поручить кому-нибудь перебазировать его целиком. Запирание дверцы поможет секунд на десять.
Эдит вручает мне бокал, и мы чокаемся.
– Ты прав. Не тревожься, Дэн. Я ставлю это дело во главу угла. Эвелин будет обеспечено самое лучшее лечение. На сей раз никуда не буду ее отправлять, а лечить прямо здесь.
Мы усаживаемся на противоположных концах Г-образной софы с обивкой под зебру, наши ноги утопают в узорном ковре, вероятно перегруженном символизмом, для постижения которого я слишком груб, и потягиваем наши бархатные напитки цивилизованным манером. Я так рад, что тут нет Зеба, иначе он наверняка устроил бы ковровую бомбардировку этой изысканной ситуации дурацкими комментариями в попытке понудить Эдит либо переспать с ним, либо одолжить ему денег.
Зеб однажды сказал мне, что светские дамы любят «затрахивать», как он это называет. «Почему ж еще, по-твоему, Рапунцель упорно выбрасывала волосы из окна? Ты веришь, что прекрасный принц был первым рыцарем, забравшимся в эту башню?»
Ребенком я прочитал «Рапунцель» раз тысячу, и как раз такая мораль не пришла мне в голову ни разу.
Зато кое-что приходит мне в голову теперь. На это ушло какое-то время, но я не привык пребывать в компании приличных людей.
– Я восхищаюсь тобой, Эдит. Тем, что ты делаешь для Эв.
Моя «бабуля» разглядывает острые носы своих туфель.
– Она же родня, Дэн. Я без нее одна как перст, да и ты тоже.
– Возможно. Но, как Эвелин сама сказала, она наследница. Она возвращается, и ты покидаешь сиденье водителя, верно?
– О боже, нет, – смеется Эдит. – Я не настолько добродетельна. Пэдди Эвелин спуску не давал. Когда она скрылась, он оставил мне все, кроме трастового фонда на случай, если его транжира-дочь когда-нибудь вернется. Фонд немалый, пойми меня правильно, но в моем доме она практически гостья.
Это простое заявление утихомиривает мелочные сомнения на предмет Эдит, начинавшие копошиться у меня в душе. По-моему, я всегда питал к святым недоверие. Будь я плотник Иосиф и явись Дева Мария домой с заявлением, что ее осеменил Дух Святой, христианство пошло бы совсем другим путем.
– Заодно должен тебя поблагодарить, что позволила мне перекантоваться тут несколько дней. Я проблем не доставлю.
– Знаю, что не доставишь, Макэвой.
Макэвой?
Куда подевался Дэн, Дэнни, Дэниел, мой герой?
