Это переправляет меня прямиком в юношеские годы, и я понимаю, что Кнопка услыхала, как я угрожаю ее хозяину, и теперь только и ждет случая заставить меня прикусить язык напрочь. И вдруг я пугаюсь, как еще никогда прежде. В моих спутанных мыслях ни тени сомнения, что Кнопка намеревается сорвать голову мне с плеч.
Жизнь начинает мелькать у меня перед глазами, чего я вовсе не хочу, ведь все мы знаем, что это означает.
Но мелькание все равно продолжается. Я вижу, как отец наклеивает на мое рассеченное колено полоску пластыря, приговаривая «хороший солдат, хороший солдат». Было ли это на самом деле? Я не помню, чтобы он вел себя по-человечески. Вот Пэт, мой младший братишка, с наволочкой, повязанной на шее, как плащ, и с кочергой в руке вместо меча. Потом он получит ремня за то, что перепачкал все вещи угольной пылью. Я хочу предупредить его, но на устах моих печать. Теперь я в машине, в той последней роковой поездке, и впервые вижу, что жив лишь потому, что заднее окно было открыто, чтобы выпускать дым от папиной сигареты. Я слышу визг шин и вижу, как стена несется на наш крохотный автомобильчик, а мамины волосы развеваются, как под водой. Я тянусь к Пэту, но он мертв, как тряпичная кукла, а я лечу по воздуху.
Кнопка, шаркая подошвами, вваливается в комнату, и я вижу рядом с ней фигурку поменьше; может, это Тарзан, а может, Маугли. Я боюсь смотреть и обездвижен химией, но вижу, что у Кнопки в ладони какая-то дубинка. Она присаживается рядом со мной на корточки, и я вижу, что горилла обута в ботинки.
– Не здесь, – говорит Эдит горилле. – Мне не нужны тут никакие улики, если наведается его легавая подружка.
– Помнишь это, Макэвой? – спрашивает горилла, помахивая дубинкой у меня перед носом. – Каждый коп в штате знает, что ты сделал мне этой долбаной штуковиной.
Я понятия не имею, о чем это толкует Кнопка. Я ни разу не прикасался к ней этим здоровенным фаллосом.
Кнопка убирает руку, и я слышу ее натужное дыхание, клокочущее мне в ухо.
– Теперь твоя очередь, – говорит она, и я закрываю глаза.
Я неплохо разбираюсь в людях, правда?
В каждой попадавшей мне в руки книге-нуар непременно есть фрагмент, где герой – частный детектив – приходит в себя после побоев. Мне никогда не нравились эти пассажи, потому что некоторые из писак стряпают свое дерьмо довольно хорошо, и парней вроде меня, получавших трепку достаточно раз, чтобы сдвинуть планку на шкале IQ вниз, это слишком задевает за живое. Я мог бы поклясться, что был даровитым ребенком, но сейчас едва дотягиваю до среднего благодаря тазерам, резиновым пулям, высокооктановым напиткам, ботинкам со стальными носами, а теперь еще и гребаному дилдо. Был еще случай с высокими каблуками и спиральной лестницей, но я ни с кем не поддерживаю достаточно близких отношений, чтобы поделиться этой историей. И никогда не хожу на представления гипнотизеров, чтобы случаем не проговориться.
Всякий раз приходишь в себя по-разному. Быстро или медленно. Легко или чертовски трудно, когда жалеешь, что не умер. Порой боль настолько всеохватна, что чувствуешь лишь
Я чувствую, как всплываю на поверхность, и в глубине души рад, что жив, но большая часть меня хочет остаться здесь, в прохладной темноте, на какое-то время не подключаясь к сети; однако в данный момент парадом командует мое подсознание, и оно отмечает ряд красных флажков, требующих моего незамедлительного внимания, и гонит меня к сознанию, как пловца, из-за нехватки кислорода отчаянно рвущегося к поверхности.
Я слышу верещание – может, это какая-нибудь большая птица откуда-нибудь с Амазонки, – а тело мое энергично встряхивают. Я лечу на какой-то огромной амазонской птице? Возможно ли такое? Как могла моя жизнь дойти до такого? Но, осознав, что не могу дышать, я перестаю тревожиться о птице. Вообразите панику нашего пловца, когда он, вырвавшись на поверхность, обнаружит, что атмосфера для дыхания непригодна. Вот что я ощутил. Моими мотиваторами выступали боль и паника. Как мог я не понимать, как был счастлив в прошлом, когда мог свободно дышать, не испытывая непрерывную боль?
Веки распахиваются, позволяя моим глазным яблокам раздуваться и выпучиваться. Пожалуйста, никаких фотографий. Я на заднем сиденье машины, в заносе несущейся боком к отбойнику на шоссе. Протестующий визг издают четыре плавящихся шины, не предназначенные для поперечных скачков. Впереди две знакомые головы, вопящие в панике и лупящие друг друга ладонями, как детсадовские девочки в дворовой драке, будто это может поправить положение. Боковые окна заполняет высокая решетка радиатора «Хаммера», врезавшегося в нас. Я даже не знаю, кто сейчас пытается меня прикончить. Наверное, все в обоих автомобилях.
На все это мне нассать с высокой горки. Я лишь хочу вздохнуть. Кроме шуток. Почему я не могу дышать?
