По какой-то причине столкновение с этим античным корейцем вызывает у меня нечто вроде мини-срыва. По-моему, это отчасти из-за хаотичности происходящего – этот тип ни с того ни с сего мне перечит, – а отчасти из-за этой штуки про лысого. Конечно, лоб у меня с проектируемую новую взлетную дорожку в аэропорту Кеннеди, но благодаря хирургическому искусству Зеба плешь исчезла, так что я не ожидал, что мои волосы так уж бросаются в глаза. И все же этот злой старый суеглот, дожидающийся очереди в туалет с пустой чашкой в руках, обозвал меня дважды. Неужто Иисусу такой напряг направить в мою сторону пару-тройку приличных людей? Я знаю, что они есть. Один – Джейсон. Эвелин – второй, под слоем протравы.
Ага. И Эдит была тоже. Помнишь?
Я хочу разреветься, как пьяная тетя. Хочу скрежетать зубами, пока не сотру их напрочь, и колотить кулаками в стену, но не делаю этого, и от натуги удержаться меня начинает трясти с головы до ног. Мгновение мне кажется, что у меня будет сердечный приступ, но момент проходит, и я без сил валюсь на стул рядом с корейцем.
Он обнимает меня костлявой рукой за плечи и говорит:
– Сынок.
А я думаю: «Ого! Неужто этот тип собирается удивить меня, став стереотипом и наделив меня самородком мудрости?»
– Ни разу не видел, чтобы человека трясло после как опростается. – Он хлопает меня по спине. – Наверное, чертовски опростался. Прям напрочь опорожнился внутрях. Пожалуй, обожду здесь пару минут, пусть вытяжка поработает.
Умно, но не мудро. Я вытаскиваю свои пять долларов из его чашки и выхожу прочь, обратно в свою жизнь.
Предрассветный сумрак в Манхэттене длится чуть дольше из-за урбанистической топографии, и свет, нащупавший магистральное направление, пробивается таким поблекшим и истрепанным, что падает на тротуары серыми, вялыми пятнами.
Ага, знаю. Вы думаете, что мне, наверное, следовало сконцентрироваться на своих проблемах вместо того, чтобы раздумывать о предутреннем свете в Манхэттене.
Вялый? Долбать меня в сраку.
«Бродвей Парк Хаус» находится в точности там, где я оставил его вчера вечером, – стоит на страже Центрального парка, построенный на деньги настолько старые, что они поначалу были козами. Ронел резко останавливает свой «Линкольн», ударившись передним колесом о бордюр и давая швейцарам понять, кто здесь главный, даже не успев выйти из машины.
Опытные мужики, уловив послание, держатся поодаль, но один молодой козлик ощетинивается из-за того, как попран «Бродвей Парк», и подлетает пулей.
– Могу я припарковать ее для вас, мэм? – осведомляется он, произнося «мэм» так, будто его папашка где-то владеет плантацией.
Ронни на него даже не смотрит.
– Не смей даже прикасаться к моей машине, пацан. А если кто-нибудь ее хоть пальцем тронет, отвечать будешь ты. Понял?
Малец мог выпалить какой-нибудь ответ, но к тому времени мы были уже по ту сторону двери.
Угроза, исходящая от Ронни, особенно эффективна на почтах и в отелях. Когда люди отвечают за какое-нибудь дерьмо. Стоит им бросить лишь взгляд на рабочее выражение лица Ронел Дикон, и им сразу приходит в голову: «Не я, боже, пожалуйста, только не я».
Ронни шагает через вестибюль прямиком к столику консьержки и щелкает пальцами дамочке, пытающейся спрятаться за монитор.
– Эй, эй, милашка, – бросает она. – Позови-ка мне Эдит Костелло к телефону.
Дамочка предпринимает формальную попытку поддержать политику приватности отеля.
– Мисс Викандер-Костелло не желает, чтобы ее беспокоили. Она прислала распоряжение.
Ронни козыряет своим значком.
– Видишь это, милашка? Это топчет твое распоряжение в говно. Это выворачивает твое распоряжение наизнанку и выбивает из него говно. Это перегибает твое распоряжение пополам и…
– Очень хорошо, офицер, – говорит дамочка, справедливо рассудив, что Ронни будет продолжать свое попрание распоряжения, сколько понадобится. – Уже набираю. Смотрите, я набираю номер.
Эдит берет трубку, и консьержка говорит с нею с той смесью энтузиазма и почтения, от которых богатеям становится приятно, что люди им служат, а затем передает трубку Ронни.
– Мисс Викандер-Костелло любезно согласилась поговорить с вами.
Беря трубку, Ронни подмигивает мне. Не дружелюбно, как мог бы подмигнуть Фонзи[66]. Это подмигивание говорит: «Видишь, как я ловко справляюсь? А теперь помалкивай и дай мне заняться своим делом».
Ладно. «Дай мне заняться своим делом» малость стереотипно с моей стороны, но этот корейский тип заклинил мою стереосистему напрочь.
Ронни прижимает трубку плечом и делает скорбное лицо.
– Да, миссис Костелло, спасибо вам огромное, что согласились со мной поговорить.
Это совсем не та Ронел, что я знаю. Она затеяла какую-то игру.
