– Что это за вопиющая, горбатогорная, содомитская гомосятина, Келвин?!
– Я думал, вы сразу поймете, мистер Мэдден, – говорит тот и, клянусь, малодушно делает полупоклон.
Майк яростно сопит носом, беря нервы в кулак.
– Ага, я понял. Потому что понял. Кто бы не понял? Я трахнул достаточно телок, чтобы понять, когда кто-то не телка.
– Ага. Конечно. Вы вроде как гуру по телкам, мистер Мэдден.
Никто не лижет жопу менее деликатно, чем Келвин, но Майку лижут жопу так давно, что он попросту больше не чует запаха говна.
– Это правда. Гуру по телкам. Спроси любую женщину в этом городишке. – Он украдкой бросает взгляд на танцовщика, скукожившегося за спиной у Келвина. – И народ за это платит?
– Шутите?! Большущие деньжищи. Мона огребал… а пять штук в «Коррале». Пять штук за неделю.
Как говорится, деньги решают все.
– Пять штук? За одну неделю?
– За шесть дней, если точнее. По средам она выходная.
Майк фыркает:
– Она – это он, вот кто она. И с этого момента она занята все семь дней. Пусть начинает в «Фойе» сегодня же вечером.
– Само собой, мистер Мэдден. Она благодарна за этот шанс.
Майк хмурится, а он это делает, когда думает.
– Ага, но повесь табличку или что там. Знаешь ли, некоторые клиенты не так восприимчивы, как я. Я не хочу, чтобы кого-нибудь из наших хватил сердечный приступ.
Келвин открыт для любых предложений.
– Ага, табличка. Говорящая «трансвестит-шоу» или что-нибудь в том же духе.
– Может, «шпи-он»? – невинным тоном роняю я.
Мозг Майка со скрипом перебирает варианты и в конце концов приходит к решению, что найти весь эпизод уморительным – для него самое лучшее.
– Шпи-он, – возглашает он, шлепая себя по ляжке, так недавно соседствовавшей с очевидной эрекцией. – Это удачно. Ты меня уморил, паренек. – Он многозначительно подмигивает Келвину, как бы говоря, что настало время заняться серьезным бизнесом, и его второй номер поспешно выпихивает Мону в боковую дверь.
– Мне нравится веселить народ, – отзываюсь я. – Когда возникает такая пресс-перктива.
Майк щурится:
– Эй, попридержи язык! То, что мы смеемся, вовсе не значит, что я размяк.
Иисус, умоляю, заткни механизмы совладания моей глупой пасти.
Майк садится прямо, собравшись для серьезной речи. Довольно валять дурака со стриптизершами и тэ дэ.
– Вчера вечером ты подписал свой смертный приговор, паренек, – переходит он прямо к делу.
По-моему, приговор был подписан задолго до того; может быть, я малость и поторопил казнь, но меня недавно побили фаллоимитатором, так что мои суждения могут быть несколько елдовыми.
А еще у меня есть козырная карта. Видео Томми.
– Лады, Майк. Почему бы не дать мне шанс представить свое дело?
– У тебя мандраж, Дэнни? – интересуется Майк, катая по столу пустой стакан для виски; тот брякает каждой гранью, чем очень раздражает, и мне приходится скрипеть зубами, чтобы не дать себе шлепнуть Майка по руке.
– Я в порядке, Майк, – ровным тоном отзываюсь я. – Бывал я и в более глубоких дырах с людьми похуже.
Майк собирается, чтобы копнуть поглубже и добыть искренний гнев.
– Ты пришел в мой дом, – наконец говорит он. – В мой треклятый дом.
– Я был в жопе, Майк. И туда сунул меня ты.
– Ты переступил черту, Макэвой.
Должно быть, это кодовая фраза, потому что головорезы Майка вскакивают на ноги, выхватывая пижонское оружие. Трудно поверить, что эти образчики Дикого Запада по сей день существуют в стране первого мира.
Я чувствую, как знакомая гудящая пелена окутывает мой мозг, заклинивая автоматические предохранители. Блоки оценки долгосрочных последствий теперь недоступны.
– Я такой, Майк. Всегда переступаю твои драгоценные черты.
– Сперва я теряю родную мать, потом должен смотреть, как ты рыскаешь у меня в саду, подвергая опасности жизнь моей дочери… Может, мы и не на той стороне закона, Макэвой, но есть же кодекс.
– Как учила тебя дорогая усопшая мать, – предполагаю я.
Мэдден попадается на удочку, в восторге от того, что я подкинул ему связку со следующей частью его речи. Его жирное картофельное лицо сияет радостью счастливого совпадения.
– Да, в точности, паренек. Там, откуда я, люди заботятся о своих семьях и делают то, что велит мамочка.
– Все, что она им говорит?
Майк целует палец и гладит им фотографию, прикрепленную к его лацкану.
– Вплоть до буквы. Моя мама была мудрым человеком. Порой я думаю, что эльфы поделились с ней магией.
Двое из мальчиков Майка начинают мычать «Сердце мое за морем, в Ирландии» настолько тихо, что, может статься, мне это лишь чудится.
– Моя мамуля вырастила нас восьмерых на три шиллинга в месяц. Восьмерых!
Обуреть. Даже Джон Фицджералд Кеннеди не удостоился столь непомерно размалеванных посмертных славословий.
Я наседаю на Ирландца.
– А, разумеется, она всего лишь была святой.
– Была. – Майк шмыгает носом. – А я даже не смог ее похоронить.
Меняет галс в мгновение ока. Наш Майк просто живчик.
– Зато я могу похоронить
