Довольно странное совпадение. Или это уже и не совпадение, а что-то другое, не знаю. Я пытался отыскать в этом какой-нибудь смысл. И в конце концов предположил, что если Егор Карпович воевал, то мог участвовать в боях против «тигров». Так? Все остальные подробности – одеяние священника, распятие – уже никак нельзя было объяснить.
Как же все-таки этот Егор Карпович, о котором я слыхом не слыхивал, не то что не видел, приснился мне? Ну, то есть не он, а тот человек с его лицом? Видеть вчера портрет на обелиске я не мог, так как не заметил и самого обелиска.
Но если так, значит, во сне произошло какое-то предвосхищение этого дня, этой «встречи»?
И даже распятие я вскоре нашел на этом позабытом кладбище. Это было распятие величиной с ладонь на поржавевшем и обмотанном стилизованной колючей проволокой кресте, по цвету оловянное. Среди осенних трав и кустов, старых могил с кустом калины и черно-серых остовов сосен этот оловянный Христос воспринимался неким аккордом, завершающим всю осеннюю пьесу. Изображение Христа нигде не встречалось мне в местности. И увидеть его довелось на кладбище, где похоронены жители деревни Воскресенск.
Когда-то я, вероятно, вдохновленный эпизодом русской Голгофы из «Андрея Рублева», пытался вообразить, как все могло происходить здесь, как могла разворачиваться евангельская история в этих родниковых краях. И сейчас внезапно мне открылся по крайней мере цвет этой истории: пепельное небо, обгоревшее дерево, оловянная фигурка, красные кисти калины. И снова летящие вместе с ветром и облаками в
Оловянный солдатик Господа и сюда дошагал, был и здесь распят.
Изображению эхом отзывалось имя близкого леса: Воскресенский. И где-то на восточной его окраине зеленела соснами Марьина гора. Перекличка имен, смыслов, ассоциаций чисто звучала в самом средоточии местности.
Языческие имена местности тоже ладно звучат, но открываются они лишь в прошлое.
Имя оловянного солдатика на кресте все еще открыто в будущее.
Хотя воздействие этого символа много сильнее здесь, чем в храме. И приходит мысль, что в бедности залог силы этой веры. Ей необходимо отчаяние. Сытость и спокойствие усыпляют веру. Неприкаянность – лучший проводник веры. И дождливое небо, деревья – лучший храм для нее.
И сколь удивительно было здесь воспоминание о церковных известных лицах и скандалах вокруг их имен, сколь нелепыми представились их фигуры в обрамлении пышного золота, в сиянии софитов. Толстый самодовольный поп на сверкающей машине, – как это видение было далеко от видения Учителя на ослике. И закрадывалась крамольная мысль о другом варианте этой истории, о том, что Новый Завет так и остается книгой, не превращаясь в храмы и приходы, только книга, и ничего больше, ни златых кубков, ни тяжелых одеяний. Ну, может, еще только крест с оловянным солдатиком.
«Вы – наше письмо, написанное в сердцах наших», – говорил со всею страстью Павел, добавляя, что «написанное не чернилами, но Духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца»[5].
И письмо это о любви. В любви все служение, и каждый здесь священник. Так что и любая изба – храм.
И Воскресенск мне вдруг представился каким-то храмовым комплексом. А на соседней горе – Арефино, там тоже с десяток изб, по весне в сирени и цветущих вишнях. Вверх по Городцу – Плескачи, где среди дочек крестьянствующего дворянина одна Мария. В этом имени уже много любви, а еще большей любовью исполнится Мария Плескачевская-Твардовская. И дальше другие деревни с избами, колодцами и цветами: Белкино, Белый Холм, Загорье, Немыкари, Долгомостье. Оловянный солдатик любви был здесь, ходил и царствовал. И его распяли. Любовь всегда готовы предать и отдать на поругание. И загасить свет.
