Хорошо бродить в одиночестве! Слушать синиц, вдыхать прель палой листвы и, наклонившись к кусту калины, вдруг почувствовать ее трепетание и взять и вознести ее на мыслимый остров, пламенеющий красками, как склон этого дня над Воскресенским ручьем. Так вот он и есть прямо подо мной – мыслимый и реальный склон в огненных сполохах октябрьского солнца и маленьких каленых алых планет. И я смотрю вниз, вглядываюсь в наступающую ночь, что змеится по ручью из Черного леса.
На следующий день я проверил ужа. Видно было, что кто-то добросовестно принялся за него. Может, мыши. Слишком тщательно была обглодана, до тоненьких костей хребта, его «шея». Ястреб, наверное, рвал бы его кусками, да и вообще унес отсюда.
День был пасмурный. Где-то за Городцом слышались голоса охотников – скорее всего, браконьеров. По Городцу идет граница охотничьего хозяйства. А на территории этого хозяйства над Воскресенским ручьем уже вечером началась пальба. Только что я поднимался туда, в черные поля, где у одинокой сосны, похожей на флаг, прямо напротив моей стоянки ютится печальный сирый островок поржавевших крестов и одного обелиска, с которого слетела фотография и все буквы, и на железных табличках крестов уже ничего не значится. Хорошо, что фотоаппарат я не брал на эту короткую прогулку из-за отсутствующего света, а то бы начал все-таки фотографировать могилы безвестных воскресенских жителей, то есть и не жителей уже, а… И как раз попал бы под пальбу. Потому что именно там и палили.
Вид кладбища меня поразил. Когда-то там росли большие сосны, заметные издалека, с Красного холма на Днепре за Немыкарями. Но весенняя забава соотечественников – палы – свалили в конце концов эти деревья, и сейчас они серели и чернели тушами вокруг крестов, а некоторые высокие пни стояли, топорщили черные руки в каком-то предельном отчаянии. И только одна сосна уцелела. Серые кресты, словно братья, теснились, хватались друг за друга, пытаясь устоять среди огня и бурьяна, снегов и дождей. Последнее пристанище воскресенских, их унылая «деревня». А настоящей деревни уже и след простыл. Нет, еще там растут яблони, плодоносят.
На кладбище я решил подняться следующим днем.
Ну, а пока наладился спать под елью, радуясь, что выбрал такую удобную, хотя и мрачноватую, стоянку в низине. Всю предыдущую ночь по вершинам Черного леса и по Воскресенским черным полям гулял ветер, обдирая микенское золото с берез. Ветерлистригон все разорял и пожирал. Обрушился он на Черный лес и на все окрестности и этой ночью.
И мне под океанский шум приснился странный человек. Не Заратустра. Но у него тоже были свои звери.
Это был укротитель или владелец тигров. У него были резкий восточный профиль, пронзительные глаза, черные волосы. Тигра он выгуливал в обычном дворе советских хрущевок. Тут же резвился тигренок. Я испугался было, но увидел, что тигра этот человек держит на толстом канате. И он сказал мне, что нечего бояться.
Оправившись от испуга, я вспомнил о своих обязанностях и, осмелев, спросил, нельзя ли сфотографировать его и тигров. «Ни в коем случае!» – воскликнул он. Я смутился и пробормотал, что просто хотел бы подготовить материал, написать заметку в газету. «Написать?! – вскричал он и отрубил, сверкнув глазами: – Никогда! Хватит. Уже писали».
Я вовсе приуныл и застегнул сумку, собираясь пойти дальше.
Но укротитель внезапно пригласил меня в гости.
Так я оказался в его доме. Кроме меня здесь были еще какие-то гости, они прохаживались по большой гостиной, переговариваясь и пригубливая вино из бокалов. Появился и укротитель. Но сейчас он был в черном одеянии служителя, кажется, армянской церкви. Он приблизился ко мне, доверительно взял за руку и начал говорить. В это время показался еще один священник в таком же облачении; проходя мимо, он приостановился и, наклонившись, пронзительно посмотрел мне в лицо, глаза у него были черные и сверкучие. И он подарил мне маленькое распятие. Я увидел, что у этого распятия глаза как-то странно подвижны.
А «укротитель тигров» гипнотизирующим голосом читал мне свою проповедь. Вот она: «Ты реален и нереален, ты реален и ирреален!» И это он повторял на разные лады, а закончил туманным восклицанием: «Ллалаум! Вечная битва!»
Хмурым ветреным утром, разводя костер под выворотнем, я пытался припомнить, какие отличия у армянской церкви от православной. Кажется, армяне – монофизиты. То есть видят в Христе только Божественную природу. Тогда как остальные христиане верят в двойную природу Христа: это Бог и человек. Хотя монофизитство – ересь. И сами армяне утверждают, что никакие они не монофизиты, а жертвы имперской православной пропаганды. Какая-то абсурдная ситуация.
Да и сон мой абсурден, думал я, засыпая в кипящую воду из Воскресенского ручья соль, гречневую крупу. Тигры, укротитель… Что это? К чему? Интересно, как растолковал бы этот сон Юнг? Ведь сон явно магического, сиречь архетипического, характера. Почему он вдруг поднялся из глубины бессознательного? Что ему предшествовало? Стрельба охотников, фотографирование калины?
