Стина лежит в кровати в своей старой детской. Выспавшаяся за долгие ночи непрерывного спокойного сна. Она думает о Деннисе, который взял все на себя, который делает так, чтобы все получилось, которого ей всегда приходится защищать перед своими родителями, видящими только наркодилера, укрывателя краденого, рецидивиста. Она скучает по нему. По нему, но не по Ловисе. Не по дочери. Обычно у нее сводило живот, когда она себе в таком признавалась, но вчера она придумала следующее. Ловиса — первый блин. Блин, который получился не таким, каким был задуман. Комом. Следующий будет идеальным.
В кемпинге «Кукколафорсен» мужчина, называющий себя Бьерном Карху, открывает дверь дома на колесах и выходит навстречу лету. Две путешествующие с ним женщины еще спят. Босиком и в одних трусах он расслабленно спускается вниз к реке. К бурному и дикому потоку. В надежде найти более спокойное место, где можно окунуться поутру голым. Он не торопится. Только через два часа ему нужно быть в Хапаранде и встретиться с тем представителем, который выкупил родительское имение Хенриетты Строле.
Томас сидит на кухне, спать он не ложился, он ждет, в голову ему приходит вопрос, который он слышал в школе, еще в армии, может быть, точно где-то читал.
Что хочется успеть? Список того, что нужно успеть в жизни. У него такого нет. Он доволен. Не смертью, которая лучше бы наступила через много лет, в будущем, а тем, как он жил. Он встает и наливает себе еще кофе. Ханны пока нет. Но она придет. Испуганная и злая. От того что останется одна, от того, что он все от нее скрывал. У него есть еще одна тайна. Ее она узнает только после его смерти.
Газон начинает желтеть от засухи, замечает он. Прогноз обещает хорошую погоду. Но он ошибается. Непогода уже близко.
Автомобиль Томаса стоял при подъезде к дому. На мгновение в голове Ханны пронеслась мысль просто проехать мимо, сбежать от всего, но она завернула и припарковалась сзади, выключила двигатель, посмотрела на дом. Их дом. Когда съехала Алисия, они обсуждали, не слишком ли он велик для двоих. Что она будет с ним делать, оставшись одна? Продаст, наверное. Поселится в маленькой квартире где-нибудь. Она отогнала мысли, этот момент еще не настал. На самом деле она ничего не знала. Она решила, что пора это изменить, сделала глубокий вдох и вышла из машины. Предполагала, что он сидит и ее ждет. Оказалась права. В ту же секунду, как она захлопнула входную дверь, он крикнул ей из кухни. Он сидел за столом, в той же одежде, что вчера. Ханна догадывалась, что он просидел так всю ночь, ждал ее. Она встала в дверном проеме, не уверенная во всем, в себе, в будущем.
— Привет! Сядь, — сказал он, кивая на стул напротив.
— Я так злюсь на тебя.
— Я знаю. Все равно сядь.
Невозможно бесконечно избегать его и этой темы. Джинн выпущен из бутылки, нельзя вернуть его обратно, лучше разобраться со всем, несмотря на крайне неподходящий момент.
Со вчерашнего дня вся Хапаранда как будто оказалась в тревожном, замершем пузыре. Почти физическое изменение, отмечала Ханна, пока ехала домой после бессонной ночи у Гордона. Странная глухая тишина повисла над городом. На площади и около церкви горело больше свечей и люди собирались маленькими группами, казалось, они шатались по улице без дела, просто хотели увидеть друг друга, перекинуться парой слов.
Все это ушло на второй план, когда она зашла на кухню и села. У нее есть свои проблемы в ее собственном мире, и все, что вне его, не имеет значения.
Томас встал и подошел к столешнице, налил Ханне кофе из кофеварки.
— Ты завтракала? — спросил он.
— Нет, но я не голодна.
Томас кивнул, ответ его устроил; к счастью для нее, он не стал интересоваться, где она ночевала. Он поставил чашку на стол перед ней и сел напротив. Он сидел молча, не желая или не находя сил начать.
— Значит, ты умираешь, — сказала она. Бессмысленно подбирать более щадящие чувства слова, о чем еще им разговаривать?
— Да. Рак.
— Какой прогноз? Что говорит твой врач?
— Она говорит, что он меня убьет.
— Что ты делаешь, чтобы выздороветь? Что делал? Облучение? Химиотерапия? Возможна ли операция? — Она знала, что он не любил обращаться к врачам, уверенный в том, что организм может позаботиться почти обо всем, если дать ему время и, возможно, обезболивающее. Скорее всего, с раком такое не работает, но он, вероятно, мог настоять на более щадящем лечении для начала, чтобы посмотреть, что будет. — У тебя все волосы на месте, тебя не выворачивает наизнанку, по крайней мере, я такого не замечала.
— Цитостатик не повлиял на структуру волос, но тошнит меня частенько, хотя чаще я чувствую усталость и слабость.
— Цитостатик это химия?
— Да.
— Когда тебе туда надо в следующий раз? Я хочу поговорить с ней, с твоим доктором.
— Я прекратил лечение. Оно не помогает, болезнь прогрессирует.
Он потянулся к ней через стол. Ханна видела его печаль и страдания. Он страдал не из-за себя, а из-за нее. Потому что не мог ее от этого оградить. Потому что причинял ей боль.
