Послушал звуки квартиры. В этот вечерний час все собрались на кухне: обсуждали пережитое. Успокаивали дядю Яшу. Равномерно стучал нож, шипели примусы, позвякивала посуда, шуршали шаги, переплетались голоса, булькала вода, бормотало радио. Точно все на кухне? – прислушался Шурка. «Накапайте Яше валерьянки», – Иван Валентинович. Возразил что-то дядя Яша. И тут же звонкое Людочки: «Раз… два… три… восемь…» «Вы половник мой не видели?» – вопрошала тетя Дуся. Шурка встал. Пошел на цыпочках. Мимо тазов, висевших на стене в ряд, как боевые щиты на воротах средневекового города. Мимо велосипеда, поднятого на крюки теперь уже до самой весны.
У двери тети Дуси остановился.
Тихо положил ладонь на ручку. Мягко надавил. Бесшумно проскользнул, обернулся в комнату. И замер.
Он не верил своим глазам. Даже подошел к стене поближе.
На розовых выцветших обоях можно было разглядеть бордовый квадрат – здесь узор не выцвел, был темнее. Торчал ненужный гвоздик. «А вы мой половник не видели? Куда подевался? Не пойму… Уж обыскалась» – все летал по квартире голос тети Дуси. Стукался о стены коридора. Выкатился из кухни, потом затих в уборной.
Не может быть.
Шурка кинулся к двери. Прислушался. Приоткрыл щель, убедился. Выскочил, тяжело дыша, как будто взбежал на шестой этаж.
Этого не может быть.
Она же только что была здесь.
Картина. Та самая, у которой сел и завыл Туз Треф. Та самая, раму которой так пристально изучал сыщик, прямо носом по ней водил, будто надеялся унюхать то, что не смогла собака. Какой-нибудь час назад!
Картины больше не было.
– Фух, – тетя Дуся выкатилась из уборной. Заметила его. – Слушай, Шурка, а ты мой половник не видел?
– Нет.
– Никто не видел! Вот зараза. Прямо как сквозь землю провалился, проклятый. У меня щи дошли. Мне щи мешать, а половника – нет. Прямо везде уже посмотрела. И в логичных местах. И в нелогичных. Прямо будто его агенты тоже уволокли.
– Агентам-то половник зачем?
– А кто их разберет. Картину же с собой утащили.
– Какую? – машинально пробормотал Шурка.
– Ну, что у меня висела.
– Ее забрали милиционеры? Зачем?!
Та пожала мощными плечами.
– Отпечаток, сказали. След. Ну, пусть ищут, раз след. Сыщики-пинкертоны. Им видней… Ах, да вот же он! – завопила вдруг.
Половник за ушко висел на руле велосипеда, пришпиленного к стене коридора, как гигантское железное насекомое.
– Точно! – ликовала тетя Дуся. – Я ж варить как раз начала. Ну а тут все: Бобки нет! Я и рванула с кухни. Все мечутся, ну и я заметалась. А его, значит, сюда сама, видать, и повесила.
Она неправильно истолковала его сведенные брови.
– Выше нос, Шурка! Рано хмуриться. Видал? Угрозыск подключили. Сам Зайцев прикатил. С собаками рыщут. Вот-вот Бобку найдут, – назидательно воздела половник. И пошла обратно на кухню, трубя: «Нашла! Угадайте где!»
Но «вот-вот» Бобку не нашли.
Квартира спала.
Шурка перевернулся на другой бок. Мысли посыпались, как колючие стеклышки в калейдоскопе. Сложились в новый узор: «А что если это – сегодня?»
Полночь – такое заковыристое время. В зависимости от того, с какой стороны на нее смотреть, получаются два разных дня. Вернее, ночи. Ночи пятницы. Только Майор с его гнусным чувством юмора мог назначить встречу «в пятницу» и «в полночь» одновременно. «То есть?» – только сейчас понял подвох Шурка.
В половине двенадцатого – еще ночь четверга. В одну минуту первого – уже ночь пятницы. Но между «еще» и «уже» – огромная разница. Завтра и сегодня.
Шурка не выдержал, откинул одеяло.
Встал босыми ступнями на холодный пол. В тишине ступни отдирались от пола со звуком пластыря. Всхрапнул в темноте дядя Яша. Шурка натянул носки, чтобы ступать тихо.
Шмыгнул к столу. Нащупал часы. Циферблат светился зеленоватым. «Почти одиннадцать».
«Сегодня», – решился Шурка.
Потому что если это не сегодня, то еще можно прийти завтра. А вот завтра ошибку будет уже не исправить.
Застегнул брюки. Проскользнул в свитер. Бесшумно ступая в носках, нащупал ботинки. Кепку сунул в зубы. Звякнула вешалка. Опять всхрапнул дядя Яша. Но валериановый сон опять засосал его. Шурка прижал к груди куртку. Оденется в коридоре.
Выскользнул. Сердце билось ровно. Только его и было слышно. Его – и легкие раскаты разноголосого храпа за дверями соседей. Казалось, кто-то вдали скатывает с крыши картофелины: то маленькие, то большие, то средние. Тр-р-р-р-р. Др-р-р-р-р. Гр-р-р-р-р. Тр-р-р-р. Др-р-р-р. Гр-р-р-р-р. «Разворот с крыла …Огонь! Стреляй! Он на хвосте. Катя! Огонь! Катя?» – тревожно вскрикивала Людочка, всё летела. Шурка прошел мимо ее двери не останавливаясь. Квартира спала. От оконца в дальнем конце коридора лежал на полу прямоугольник лунного света. Тазы, велосипед были намечены бликами.
«Здорово было бы сейчас впечататься в таз. Или велик». Та-ра-рам! Всем подъем.
Но не впечатался, даже не задел.
С зубовным скрежетом повернулся замок. Шурка подождал. Рот наполнялся слюной, ботинок грозил выскользнуть. Сжал челюсти, сжал пальцы. Послушал еще. Картофелины катились равномерно. Через правильные промежутки. Сон соседей был глубок.
