– …порезал мой фартук.
– Откуда вы знаете, что это именно Бобка? – все-таки ухватился дядя Яша за соломинку. Понял. Отбросил. – Как – порезал?
Фартук в этих обрезках было не узнать. Дяде Яше стало жутко. Он вспомнил Бобкину странную улыбочку там, в конторе. У всех горе, тревога, тоска. А у Бобки – улыбочка. Вспомнил «бурю мглою», залп хохота.
– Ножницами. Видимо. Сказал, что одолжил – и вот… Может, он на меня за что-то обиделся? Вот и нашкодил. А за что? Я же ему не сделала ничего. Может, я его обидела, а сама не заметила?
Дядя Яша обмер: «А потом он обидится больше, и что? Ткнет ножницами саму Дашу?» – в желудке застыл ледяной ком.
Дядя Яша взял из ее рук тряпки:
– Не знаю, как и просить прощения, Даша. Вы позвольте… Я придумаю… Возмещу. Конечно. Возмещу.
– Да вы его не ругайте сильно. Я ж не обиделась. Мне просто фартук жалко. Не жалко. Просто у меня другого-то нет. А так я не обиделась. Знать бы только, за что он на меня обиду затаил. А то мало ли чего… Я с полным сочувствием… Без матери ребенок. Я ж понимаю тоже. Не надо мне возмещать, я ж так…
– Я возмещу. Я выясню.
Дядя Яша полетел по коридору. «Ножницы, нож. Ножницы, нож», – вертелось в голове каруселью. «А что завтра? Топор? Обрез?» Столкнулся с Шуркой.
– Где ты шлялся? – прошипел. Но не до этого.
Влетел в комнату.
– Бобка!
Заглянул за ширму. За шторы.
– Бобка, а ну вылезай сейчас же! Знаешь, что виноват!
– А что он сделал? – не понял Шурка. Сара безмолвно сидела на кровати. На другом краю – лупоглазый пупс. Дядя Яша рыскал и кружил по комнате:
– Умей отвечать за свои поступки!
Распахнул дверцы шкафа. Качнулись вешалки, махнули рукава. Шурка заглянул под кровать, под диван. И там нет.
– Бобка, ладно, кончай, – стал уговаривать Шурка. – Ну порезал, ну что теперь.
Дядя Яша бросил на него уничижительный взгляд, беспомощно и сердито закричал:
– Бобка!!! Вылезай, я сказал!
Но оба знали: больше в комнате спрятаться негде.
– Я не буду ругать! Я просто хочу услышать, зачем ты это сделал!
Значит, выскочил из комнаты.
Боль в культе начала пульсировать. Хотелось все прекратить разом.
– Сара. Где Бобка?
Тот же неморгающий взгляд. Конечно, она не скажет. Даже если знает. Сквозь пульсирующий огонь дядя Яша вспомнил: задавать вопросы так, чтобы можно было либо кивнуть, либо мотнуть головой. Либо да, либо нет.
– Бобка вышел в коридор?
Сара даже не моргнула.
– Бобка вышел?
Тот же застывший взгляд.
«Как будто я чудовище какое-то. Беспомощное жалкое чудовище», – разозлился дядя Яша. И в этот раз не только на себя. «Как же надоело…» Он понимал, что делает не так, но не мог иначе… Лишь бы перестало – сразу вот всё.
Он услышал, что кричит:
– Ты – видела? Куда вышел! Бобка?!
Шурка дернул его за плечо:
– Она немая. А не глухая.
Дядя Яша зло отмахнулся. Бросил о пол изрезанной тряпкой. Похромал в коридор, крича:
– Бобка! Бо-о-о-обка!!!
Шурка сел на кровать. Рядом с Сарой. Та чуть подвинулась. В комнате было очень тихо. Тишина даже чуть-чуть поскрипывала. Как будто комнату, от пола до потолка в подпалинах, заполнили ватой.
– Симпатичный пупс, – сказал Шурка.
Та опустила голову.
– Слушай, Сара. Я…
«Мы могли бы с ней и подобрее», – со стыдом спохватился он.
– Ты не думай, что мы тебя не полюбили. Ты хорошая. Даже лучше. Мы просто какие-то сами пока не такие. У нас ведь была Таня, и это как-то еще слишком… Ну как-то так всё, – свернул он. – Понимаешь?
Глаза изучали его.
«Разве она поймет? Разве это – можно понять, когда не пережил сам?»
Шурка вспомнил трамвай. Корку инея вместо окон. И такую же тишину. Нет, не совсем такую. Сейчас что-то мягко постукивало.
…Тук …тук …тук.
Как ночная бабочка об абажур.
…Тук …тук …тук.
– Бобка ушел, Сара?
Кивок.
– Ты видела куда? Сара?
…Тук …тук. Тук! Сара смотрела в окно, полное непроницаемых ночных чернил.
…Тук …тук …тук.
Звук доносился от окна. Как будто кто-то постукивал пальцем по стеклу. «Мы же на шестом этаже», – галопом промчалась мысль. Шурка обернулся.
Разумеется, никто не стучался к ним в окно пальцем. Все-таки шестой, в самом деле, этаж старинного ленинградского дома с высокими потолками.
Кукла Сары стучала о стекло своей мягкой головой.
Сердце у Шурки ухнуло, взлетело вверх, в самое горло. «Ее выбросил. Дядя Яша. Тогда. На проспекте». Крошечное тельце упало в мусорный ящик. Он сам видел… Тук. Тук. Тук.
Кукла остановилась. Прижала лицо к стеклу. Посмотрела на обоих угольными глазами. Мол, ну? Шуркины мысли прянули во все стороны. Сара соскользнула с кровати, метнулась к окну.
– Стой! – закричал Шурка.
Но Сара уже повернула щеколду, сырой ветерок ворвался в распахнутую створку.
– Так, – обвел глазами комнату, дернул себя за ус участковый милиционер Пархоменко. – Значит, мальчик. Семь полных лет. Глаза серые. Волосы русые. Без особых примет. Теперь давайте по порядку.
– Какой тут порядок! – возмутился дядя Яша.
– Рассказывайте.
– Я все рассказал.
Дверь была распахнута. Соседи встревоженно заглядывали. Ничего не говорили. Но и не расходились, объединенные сочувствием. Каждый хотел помочь, но не знал как.
– Теперь вы мне расскажите, где он!
– Скорее всего, мальчишка выскочил из квартиры.
