– Бежим!!!
Теперь мох не радовал. Ноги проваливались. Увязали. Скользили. Как будто бежишь по перине. Солдаты быстро их нагнали. Шурка услышал тяжелое топотание, сипение за спиной. Скрип ремней. Запах пота, гуталина, металла. И врезался в Елену Петровну. Все трое повалились. Шурка почувствовал, как выскользнула рука Сары. Ударился коленом, подбородком, так что клацнули зубы и посыпались искры из глаз. Перекатился на живот. И не вскочил. Тело было как каменное. Шурка глядел во все глаза.
Солдаты всё бежали впереди. Показывали спины, перехваченные ремнем.
– Ура-а-а-а-а, – понеслось лавиной. Затарахтели автоматы.
И все оборвалось.
Только слышно было, как где-то вверху, в ветвях сосны синица наверчивает невидимую гайку: вжик, вжик, вжик, вжик, вжик.
К Шурке подползла Сара. Он помог ей подняться. Елена Петровна стояла на четвереньках и мотала головой, как корова, отгоняющая мух: то вправо, то влево. То туда, где исчезли солдаты, то…
– Вы это… – начал Шурка. И умолк. Он смотрел туда, куда уставился ее коровий взгляд. Красные звездочки на касках. Командир поднял руку. Строй перешел на неслышный кошачий шаг. Теперь Шурка видел, как они все напряжены. Теперь различал: у одного страх, у другого отчаяние, у еще одного – безумную надежду: «Может, в этот раз не я… я не в этот раз». Командир резко махнул. Строй побежал.
Шурка отпрянул, дернув за собой Сару.
Елена Петровна замычала:
– А-а-а-а-а.
Оно слилось с их:
– Ура-а-а-а-а-а.
Только теперь Шурка и в нем различал и страх, и отчаяние, и надежду, и смертный ужас. Призрачный строй пронесся сквозь Елену Петровну. Все стихло.
Вжик, вжик, вжик – наверчивала где-то в сосне синица свою гаечку.
Шурка посмотрел наверх. Но птицу не увидел.
Вжик, вжик, вжик.
– Ы-ы-ы-ы-ы, – задрожала Елена Петровна. Из-за стволов показался строй. Командир поднял руку. Снова приближалась их последняя атака. Шурку охватила грусть. Он вспомнил солдат на дороге. Майор там сказал что-то важное. Но что? «Всегда? Нет, не это».
– Ой, мамочки… Ой, мамочки… Они опять, – причитала Елена Петровна.
Шурка потянул ее за чугунный от ужаса локоть. Получил чугунный взгляд.
– Мы стоим у них на пути, – объяснил.
Та не выдержала, опять обернулась на солдат. Шурка не стал, отвел глаза. В машине, Майор говорил об этом в столовой. «Ура-а-а-а» опять оборвалось.
Шурка думал о другом: они как раз спорили, да, и Майор сказал… Майор сказал, что… Нет, опять упустил.
– Там никого… – вяло выговорила Елена Петровна. Но не сказала «нет». Шатко поднялась. Пощупала ушибленное колено. Вытерла испачканный зеленым соком локоть. – Одни деревья.
…Нет, вспомнил!
Майор сказал: дерево.
Шурка поднял ладони. Накрыл ими глаза.
«Но девять дней! Девять, он сказал? Разве это возможно?»
Или когда очень надо узнать, возможно все?
А у кого спрашивать? Не у дерева же?
Открыл сперва правый. Потом только левый. Обоими он видел одинаково хорошо. Наверное, это к лучшему? Какой глаз ни выбери, будет не так обидно?
А кто будет ждать у дерева?
– Ты чего? Плачешь?
Он убрал ладони.
Елена Петровна стояла перед ним: нелепая, чулки в дырках, одежда перепачкана, волосы растрепаны, на лице – комариные укусы, царапины, ссадины. За руку она держала Сару, из другой руки у Сары свисала узелком кукла. Таращились угольные глаза.
– Идемте.
– Куда?
Вжик, вжик, вжик – наяривала где-то высоко синица.
– К дереву, – ответил Шурка.
– Ты что, смеешься? – устало спросила Елена Петровна. – Это лес. Здесь везде – деревья.
– К дереву, – повторил Шурка. – Мы как-то поймем, что это – то дерево. Когда его увидим.
Таня стояла навытяжку. Подбородок вверх, руки по швам, ступни вместе. Как научили.
Женщина за столом писала и делал вид, что не видит ее. Таня скосила глаза. Белые стены, белые шкафчики. Пахло хлоркой.
Лоб под пилоткой чесался.
На женщине была гимнастерка. Белый халат накинут на плечи. Пробор в сероватых волосах был как будто прихвачен инеем: седина. Женщина встала, переложила бумаги. Взгляд скользнул мимо Тани. «Ну и ладно», – надменно подумала Таня. Дверь за ней лязгнула, заскользила в сторону. От чужого взгляда зачесалось между лопатками. Тане мучительно хотелось обернуться.
– Это еще что такое? – голос был женский, недовольный.
– Пополнение тебе. От капитана Печкина, – ответила из-за стола другая и наконец повернула к ней голову. Радости в ее лице Таня не увидела.
Радости в голосе другой – не услышала:
– Печкин что, совсем уже?!
Вторая женщина выступила из-за Таниной спины. Она была красная, плотная и низенькая. Как гидра в последней стадии раздражения на школьном плакате по биологии, подумала Таня. Лицо красное, руки красные, особенно красные из-за белой шапочки, надвинутой на самый лоб, из-за белого халата, закатанного на локтях.
– У него и спрашивай, – женщина за столом отложила ручку. Начала сворачивать папиросу.
Вторая женщина обошла Таню, осматривая, как козу, которую собиралась купить. Вернее, не купить.
– Печкину в дурдом пора, – возмущалась она. – Контуженный на всю бошку. Она как раненых таскать и ворочать будет?
