Путешествие получалось насыщенным, а лето короткое, потому и мчались, не жалея ни своих ног, ни лошадиных, пробегая за день столько, что княжеские пластуны обзавидовались бы! Однако уже несколько дней Медвежонок выходил из Облика только во время сна, а Коготь засыпал, не дожидаясь еды, вечером и всё тяжелее вставал утром.
Виса на Днипро тоже не тянула, но улыбок уже не вызывала. Правда, и задержать братьев река не смогла: выскочили на берег в сгущающихся сумерках, сходу выломали тростинки для дыхания и ушли под воду. Вот только после переправы сил едва хватило отойти, чтобы с берега видно не было.
А утром и вовсе не бежалось. Вот и сейчас, стоило перестать думать о враге, как неожиданно обнаружилось, что трава путается под ногами, а всевозможные ямки и бугорки выскакивают в самых неожиданных местах и сбивают ход. Это в Облике! А Когтю каково? Не зря брат сопит, как серв на пашне. И скорость упала…
– Отдыхать надо, – бросил младший на бегу. – Сдохнем.
– Времени нет, – отозвался Коготь. – Не успеем.
– Так тем более не успеем, – велет перепрыгнул через ствол поваленного дерева, чуть не зацепившись за неудачно растопырившуюся ветку. – Надо было в нашей пещере задневать. Мы там всё оставили: и дрова, и тюфяки.
Облагороженный три года назад грот находился в версте от последней ночевки. Но после переправы сил еле хватило на пару сотен шагов.
– Нечего там ловить, – Коготь прыгать за братом не решился, вскочил на ствол, а уже с него – вниз. – В гроте дерево отсырело и сгнило, сено трухой рассыпалось… Можно к Ядвиге в маеток заскочить, как батьке говорили. Денек отоспаться.
– Не, – Медвежонку идея не понравилась. – Ядзя могла и не доехать еще. Хочешь с ее родней объясняться? Я им верю, конечно, но как-то так… – он покрутил в воздухе левой рукой, правой отводя возникшую откуда-то ветку.
– А я никому не верю, – фыркнул Коготь. – А пшеку с куницей особенно. Хотя они Занозе нашей и родственники, и зла от них не видел… Всё равно не верю…
– А если Ядзя там, опять с глупостями приставать будет. Да и не отпустят нас дальше. Наверняка батька кунице сокола отправил.
– Это к гадалке не ходи! Давай к дороге выворачивать, – Коготь повернул чуток влево. – Пешком пройдем. И отдохнем, и продвинемся немного. Если не поможет, завтра думать будем.
Медвежонок согласно кивнул, вспоминая карту. От Громодяньского шляха они далеко не отходили, минут десять бега, не больше. Можно и отсюда почуять, что там творится!
Принюхивался велет не зря:
– Едет кто-то! – сообщил он брату. – Лошадь чую и человека. Похоже, серв какой.
– Уверен? Что серв?
– Панове по одному не шастают. Им свиту подавай. Да и лошадка плохо пахнет, старая, наверно.
– Серв с лошадью – это телега, – глубокомысленно заметил Коготь. – Телега – это хорошо. Отдыхаем и едем одновременно. Напроситься надо. Заходим вперед версты на три, как раз немного остыть успеем… ___________________ * Части, которые в нашем мире назвали бы спецназом, окрестил диверсантами еще волхв Кудеяр. Уж больно любил кудесник мудреные слова придумывать. Или, как в этом случае, заимствовать из мертвых языков. Однако салевское слово приживалось в Сварге с трудом. Но не умерло, хотя и сократилось до «диверсов». Однако и по прошествии сорока с лишним лет употребляется редко даже профессионалами. * «Волчьий скок» – специально разработанный способ передвижения для воинов-велетов: бойцы бегут, каждые несколько минут меняя облик. Достигается хороший компромисс между скоростью движения и объемами потребляемой пищи, который напрямую зависит от времени нахождения в Облике.
Суматоха, поднявшаяся после нелепой смерти первого среди равных, не обошла и особняк на улице Сигизмунда Лохматого. Собственно, во всей Полении равнодушными остались разве что быки, коровы да пара шляхтичей, интеллектом не превосходящих крупный рогатый скот. Но если в городских особняках наиболее родовитых панов бурную деятельность даже не пытались скрыть, а на площадях и рынках вслух гадали, кто заменит неудачливого пана Тадеуша, то в доме Леслава Клевецкого всё было тихо и благопристойно. Не врывались посреди ночи полуживые гонцы на загнанных лошадях, не подходили многочисленные отряды мечников и арбалетчиков, не уносились в неизвестную даль стаи почтовых соколов… Разве что ночью, да поодиночке…
Всё это не значило, что пан Клевецкий остался равнодушен к произошедшему. Просто лишних эмоций на окружающих не выплескивал. И не давал повода для досужих слухов.
В настоящий момент пан Леслав сидел в кресле, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу, и негромко напевая: «Несолидно помер, – говорили кореша, – подавился косточкой вишневой…»*.
