— Ты что-нибудь хочешь? Что мне сделать?
— Пить хочу, — попросила Вера. — Чай. Крепкий и сладкий.
— Я принесу.
— Только не включай свет.
— Хорошо.
Он пошевелился и, преодолевая легкую боль в затекших мышцах, поднялся с кровати. Спальня была погружена в темноту, но не в такую, чтобы можно было обо что-то запнуться или не суметь найти дверь. Ночник включать не стал, как Вера и просила.
Завтра она придет в себя, снова станет сильной и несгибаемой, но ту Веру, которую он увидел сегодня, он не забудет никогда.
Пока Янис наливал чай, Вера заснула. Он понял это, едва переступив порог спальни. Стояла такая безмятежная тишина, какая бывает только в комнате с глубоко спящим человеком. Он не стал Веру тревожить. Тихо поставил кружку на прикроватную тумбочку, шире распахнул шторы и укрыл ее одеялом, стянув его со своей половины кровати. Оставив дверь открытой, он ушел.
Приняв душ, в спальню не вернулся. Переоделся в удобную одежду и двинулся на кухню. Телефон, оставленный на столе, высветил несколько пропущенных звонков от брата. Янис подумал было не отвечать, потому что совсем не хотелось разговаривать. Но потом все же набрал его номер, хоть час был и поздний.
— Янис? Все нормально? Ты не позвонил, — обеспокоился Даниил.
— Все нормально. Я дома, — заверил он, вытаскивая из шкафа бокал под виски.
— Как добрался?
— Хорошо. Ты как?
— Только вышел, устал, как собака. Еду домой. Хочешь, заеду к тебе?
— Не надо. Я тоже устал. Сплю уже.
Насыпав льда в бокал, утопил его в белом роме, выключил свет и, захватив с собой бутылку, переместился в гостиную. Сейчас ему требовалось побыть одному, требовалось время подумать.
Майер откинулся на спинку комфортабельного итальянского дивана, обитого мягкой кожей, уложил ноги на стоящий рядом журнальный столик и сделал глоток рома, прислушиваясь к легкому перезвону кубиков льда в бокале. Хотелось напиться. Вот так вот буквально до потери памяти напиться, чтоб хоть на время ничего не чувствовать. Но завтра ему нужна трезвая голова и нужен острый ум, не замутненный похмельем. Говорят, сердце не может болеть. Сердце ведь просто мышца, гоняющая по венам кровь. Но оно болело. Ныло, четко там, в левой стороне груди. Он потерял, даже не зная о своей потере. Была в этом какая-то неизбежность. Ощущение чего-то страшного, холодного, что совершенно обессиливало. Всю жизнь... всегда... все время он считал, что тогда принял самое правильное решение. Отпустить. Не искать. Забыть. Чтоб и она забыла. Он мог легко ее найти, но не искал. А теперь ее слова невыносимой тяжестью давили на его плечи. Легли глыбой, которую он должен сбросить с себя сам. Одним неимоверным усилием. Взять и сбросить. Сам.
Вера не врала. Он не сомневался в ее словах — такое невозможно придумать. Ему сразу стало ясно, откуда ее неприятие. Откуда такая непримиримость, такая ненависть в глазах и такой отпор. Все, что она говорила, было ему понятно и как-то до жути странно перекликалось с его собственными ощущениями. И про незаживающую рану, и про пустоту... У него тоже есть такая рана. То, что до сих пор не давало ему спокойно жить. Смерть отца.
Смерть отца — не просто горе. Не просто состояние, когда тебя с малых лет оставляют сиротой, лишая отцовской любви, лишая радости. Тогда он видел саму смерть — как отца убили. Видел, но не помнил. В памяти остались только звуки выстрелов и оглушающая потом тишина. Все заволокло туманом, который с годами сгустился в кромешную темноту. Но смерть там была. Она коснулась его своим ледяным дыханием, смотрела ему в лицо. Он вдохнул ее, когда тряс папу, пытаясь его поднять и увести домой, и это осталось в нем навсегда. Осело куском льда в самой середине груди. Всю жизнь он чувствовал этот холод и всегда ему казалось, что если найдет убийцу, то растает этот лед, исчезнет пустота, срастутся края разорванной души.
Он пытался все вспомнить, посмотреть, что там за этой черной ширмой, но при малейшем напряжении детская память будто рассыпалась на кусочки. Возможно, он тоже не хочет чего-то вспоминать, чтобы не столкнуться с чем-то более страшным. Но что может быть страшнее, чем смерть отца на глазах у ребенка?
Когда мать забрала его с улицы и привела домой, он посмотрел на себя в зеркало. Она, видимо, оставила его на минуту, чтоб принести чистую одежду. До сих пор помнил тот слепящий свет в прихожей. Такой яркий и невыносимый, что до слез резало глаза. Он был в крови. Весь в крови отца. Руки по локоть, кофта на груди и даже лицо. Спазм сжал горло, и Янис онемел. Замолчал на два года. Два года ни слова не говорил. До одного случая.
