Мать тогда жила уже с новым мужем, а они с Даней только-только пошли в школу. И взялся отчим вдруг Даню воспитывать. То ли буквы брат не хотел учить, то ли цифры складывать. Словно в замедленной съемке Янис увидел, как замахивается он на Даню, как Даня от страха жмурит глаза, вжимая голову в плечи... и вопль. Дикий, нечеловеческий вопль Янис услышал и понял, что кричит он сам. Орет дурниной, чтоб отчим не трогал брата. Но и криком дело не закончилось. Янис был мал, напуган, но все равно бросился на мужика и впился зубами ему в руку. Что он мог еще сделать? Только укусить. Он впился зубами, да так, что кожа хрустнула и во рту появился вкус крови. Как зверь... звереныш. После этого происшествия его отправили к бабушке, вскоре и Даня к нему присоединился, потому что разделить их было нельзя. Невозможно. Три раза братишка сбегал к нему из дома, а потом остался вовсе.
Янис всегда защищал брата. Даня только с виду громкий и грозный, но брат не сможет ответить злом на зло. Поэтому Янис делал это сам — расчетливо, холодно, методично. Кто-то из них должен был стать зверем, чтобы суметь защитить обоих. А, как известно, зверь, выпущенный на свободу и единожды попробовавший вкус крови, всю жизнь будет рвать глотки всем неугодным тварям, до которых будет в состоянии дотянуться.
Янис точно знал, как выглядит мир наизнанку. Все было. И памятники, и буковки... Все было, когда организовывал похороны сестры. Пока все грустили, оплакивали девочку, каждый день умываясь слезами, он делал простые вещи — заказывал, оплачивал, договаривался, сам следил, чтоб все сделали как положено. Потому что он мог, а другие нет. Так у них было заведено. Такой он с детства. Если с малых лет руки в крови по локоть, другим быть не можешь.
Он тоже пронес ощущение Веры через всю жизнь. Вера так и осталась с ним, вписавшись в историю его семьи, в историю с сестрой. Каждый раз, как малую вспоминали, где-то позади всего мелькала Вера — память сразу выдавала ее образ.
Янис плеснул в бокал еще рома. Лед давно растаял, но идти за ним на кухню не хотелось. Даже шевелиться совсем не хотелось, но он достал из пачки сигарету, прикурил и снова откинулся на диван. Сначала он слышал только свое дыхание, потом услышал ее шаги. Вера обошла диван, белеющим пятном проплыв по темной комнате и села рядом.
— Чего не спишь? — спросила она.
— А ты чего?
— Не знаю. Проснулась. Тебя нет.
Проснувшись, Вера обнаружила, что в спальне находится одна. Чай, стоящий на тумбочке, давно остыл. Постель тоже была холодной. Она поворочалась, пытаясь уснуть, но не смогла. Раньше не могла спать, когда он был рядом, теперь не могла заснуть без него.
— Как ты его назвала?
— Антон. — Потянулась к руке Яниса, лежащей на подлокотнике дивана, и взяла из его пальцев зажженную сигарету.
— Почему?
— Просто. Антошка. Тоша.
Майер смотрел, как Вера медленно затянулась, держа сигарету у самых губ. Кончик ее рубиново полыхнул, пока она делала затяжку, и чуть угас.
— Я бы никогда не оставил своего ребенка, если бы знал. Неважно, что было бы с нами, но своего ребенка я бы не оставил никогда, — сказал он и сделал глоток рома.
— Ты тоже знаешь, каково расти без отца. Хорошо, что у вас есть мама.
— Я с ней не общаюсь. Практически.
— Почему?
— Не знаю. Не могу.
— Вы в ссоре?
— Нет.
— А Даня?
Она поднесла сигарету к его губам. Он глубоко затянулся и ответил после того, как выдохнул дым:
— Даня не оставляет попыток воссоединить семью. Регулярно таскает меня к матери. Иногда я засовываю свои чувства в задний карман и иду. На полчаса меня хватает, а потом снова три месяца тишины, а то и полгода. Скоро у нее день рождения.
— И ты, наверное, уже запланировал на этот день кучу дел, чтобы быть занятым по горло.
Майер усмехнулся, и Вера поняла, что угадала.
— Не планируй ничего на этот день. Да-да. Не планируй ничего важного. Иначе этим же утром тебе придется раскидывать дела, рассылать людей с поручениями... Потому что ты вспомнишь, что она твоя мать и она у тебя одна. Опять засунешь свои чувства на полчаса куда-нибудь подальше, купишь огромный букет цветов и поедешь к ней, чтобы поздравить с днем рождения. Правда же? Ведь так и будет?
Кажется, он едва заметно кивнул.
Потом улыбнулся:
— Именно в этом прелесть наших с тобой отношений. Ты совершенно правильно меня воспринимаешь, Вера. Мне не надо быть ни лучше, ни хуже
— я такой, какой я есть. Все, что ты думаешь обо мне, все так и есть. И тебе не нужно жить со мной десять лет, чтобы узнать, на что я способен.
— Угу, еще бы знать, на что ты не способен. Это тоже важно.
Майер резковато засмеялся и промолчал.
— Что ты пьешь? — спросила Вера, так как в темноте этикетку бутылки было не разобрать.
— Белый ром.
— Кстати говоря... — взяв стакан, сделала большой глоток, — ты оставил меня без ужина.
— Хочешь есть?
— Нет. Не смогу.
— Зато выпить можешь, — усмехнулся он.
