Ему было стыдно за тот страх и отвращение, которое он испытал на острове. Воин не должен бояться смерти - ни чужой, ни своей собственной. Если бы Дакрис или еще кто-то из прошедших посвящение узнал, о чем он думает, они решили бы, что у Олриса кишка тонка для настоящего мужского дела. Больше всего мальчика пугала мысль, что это может оказаться правдой. Перед другими он, положим, еще сможет притворяться - но от самого себя не убежишь. Олриса раздирало два прямо противоположных желания: приложить все усилия, чтобы доказать Дакрису и остальным, что он достоин занять место на Холме, и - забыть про все, что связано с Драконьим островом.
Первые дни после ночной поездки Олрис инстинктивно избегал тех мест, где можно было встретить Ингритт, но довольно быстро заскучал без их обычной пикировки. Он с удивлением отметил, что, если последние несколько дней он не особо рвался видеться с подругой, то и она почти не появлялась на людях, целыми днями пропадая в лазарете. В Олрисе проснулось любопытство, и однажды вечером он отправился проведать Ингритт сам.
Он был так занят мыслями о том, что ей сказать, что толкнул дверь, даже не постучав. К своему удивлению, он обнаружил, что дверь чем-то подперли изнутри. Створка открылась далеко не сразу. Сперва по полу проехало что-то тяжелое - похоже, это был сундук, в котором Ингритт хранила свою одежду и другие вещи - а потом на пол с грохотом упала деревянная скамейка.
Олрис протиснулся в образовавшуюся щель и с интересом заглянул внутрь комнаты. Даже при тусклом свете единственной свечи было заметно, что в комнате царит жуткий беспорядок. Плетеный ящик для хранения лекарств, стоявший у стены, был открыт, на узком застеленном топчане были в беспорядке свалены самые разные предметы, а стоявшая возле постели Ингритт пыталась засунуть в старый вещевой мешок свой теплый плащ. Услышав грохот опрокинутой скамейки, она резко обернулась. Огонек свечи задрожал, и тень Ингритт заметалась по стене, как пойманная в клетку птица.
Узнав его, девушка явственно расслабилась, и Олрис сделал вывод, что баррикады у двери предназначались не для него. Ингритт скрестила руки на груди.
- Прости, но мне сейчас не до гостей. Я занята.
- Я вижу, - согласился Олрис, глядя то на брошенный на кровать плащ, то на холщовый вещевой мешок в руках у девушки. - Куда это ты собираешься?..
- У нас закончились пырей, валериана и еще кое-какие травы. Без них отец не может смешивать лекарства, так что завтра я пойду искать то, чего у нас недостает.
- Какие еще травы! Уже осень, - сказал Олрис, возмущенный тем, что она делает из него дурачка. Но девушка ни капли не смутилась.
- Многие травы нужно собирать именно осенью. Ты удивился бы, если бы знал, как много ценного сейчас можно найти в лесу.
- И все равно, ты врешь... будь это просто поход в лес за травами, ты бы не стала подпирать входную дверь и подскакивать от любого шороха. Может, расскажешь, что случилось?
Несколько секунд Ингритт молча смотрела на него. Потом сунула руку в свою торбу, вытащила из нее какой-то небольшой предмет и протянула его Олрису. Тот машинально подставил ладонь, и на нее легла небольшая, но на удивление тяжелая подвеска в виде маленького обоюдоострого топорика. Подвеска была сделана из золота и крепилась к витой золотой цепочке.
- Вот. Это мне подарил Рыжебородый.
Олриc видел у двоих или троих гвардейцев такие же обереги - только сделанные из обычной меди и гораздо менее изящные. Считалось, что подобный талисман приносит обладателю удачу и оберегает от беды.
- Зачем Рыжебородому дарить тебе подарки?.. - спросил он. И тут же осознал, как глупо задавать такой вопрос. Но Ингритт все равно ответила.
- Пару недель назад отец сказал Рыжебородому, что, если правильно массировать и растирать его больную ногу, а потом накладывать компрессы, то со временем колено начнет гнуться. Нэйд, конечно, тут же ухватился за эту идею - он ведь понимает, что, если он останется калекой, то король, скорее всего, от него избавится. Но терпеть эти растирания ужасно тяжело. Нэйд всякий раз ругал отца последними словами и твердил, что он убьет его, если от этого лечения не будет толка. А однажды он его ударил... причем очень сильно, у отца тогда распухло пол-лица, и он почти ослеп на левый глаз. Тогда я поняла, что дальше так идти не может. Если Мяснику нужно кого-то бить - пусть лучше бьет меня. Я не стала обсуждать это с отцом, поскольку он бы ни за что не согласился меня отпустить; я просто взяла все, что нужно, и пошла к Рыжебородому сама. Когда я пришла к нему в первый раз, Мясник валялся на своей кровати - еще более пьяный, чем обычно. Пока я растирала его ногу, мне все время казалось, что он меня придушит или размозжит мне голову, но он так и не сделал ничего подобного.
- А ты не боялась, что Рыжебородый может... - Олрис запнулся.
- Изнасиловать меня? - договорила Ингритт удивительно спокойным тоном. - Ну, конечно, я об этом думала.
Она бросила свою торбу на топчан и быстрым, почти незаметным для глаза движением вытащила из-под подушки длинный, тонкий нож.
