По земле пробежала серая тень. В небе шли тучи, толпой, затягивая пеленой края синего неба.
Яков кивнул солдату — благодарю, мол, свободен. Можешь идти. Рядовой — рыжий, длинный, как жердь, ирландец Донахью на миг замялся, переступив с ноги на ногу. Якову было не до него.
"Это наш Рейнеке, конечно, молодец, — плыла в капитанской голова мысль. Как и туча на небе, неспешно, — Не помешает. Только не загонял бы парень себя раньше времени. Все — таки от южного поста до северного далековато. А кругом, по лесу — тем более. Надо будет парня предупредить, чтобы не увлекался".
Заскрипел снег. Опять. Яков поднял голову — рыжий Донахью никуда не ушёл, стоял рядом, переминался. Потом спросил:
— Герр капитан, а с вашей собачкой все в порядке?
"Ничего себе собачка", — подумал Яков, пожал плечами, но вслух лишь сказал:
— Вроде, да.
Рядовой еще раз переступил с ноги на ногу, сказал протяжно.
— Тогда странно что-то. Зима на исходе, а линять она только сейчас собралась. Вчера ещё серая была, а сегодня мимо бежит, гляжу — уже зимний окрас.
— Какой окрас? О чем вы, рядовой?
— Белая. Словно полиняла за ночь...
— Благодарю вас, рядовой. Разберемся, — кивнул ему Яков и пошел. Разбираться. «Дожил на старости лет, мало того, что под командой — обалдуй, так еще и линяет. А как в генералы выйдет? Им же линять по уставу не положено», — озорной белкой прыгнула в голове мысль. Рванул кромку плаща зимний ветер. Рядовые о чем-то спорили у костра — лениво, разводя руками. Рыжий Донахью с приятелями.
— Белый весь, всклокоченный, зубищи — во, — говорил ирландец, широко разводя руки. Судя по размаху — клыки у зверя были длинные, навроде слоновьих.
— Да путаешь ты, серый у нас, — скалили зубы приятели. Донахью хлопал себя в грудь, горячась.
"Зачем спорить, узнаю сейчас", — подумал про себя капитан, сворачивая меж палаток, — щас юнкера поймаю, да спрошу, что к чему.
Небо закрыла серая хмарь, хрустел и крошился снег под ногами. Тоже серый, истоптанный снег. С елей вокруг посыпалась вниз трепещущая на ветру чёрная, зимняя хвоя. Луч солнца в глаза. И сверху хлестнул по ушам, внезапно, женский, встревоженный голос:
Магда, солдатская жена окликнула Якова с козёл тяжёлой повозки:
— Добрый день, капитан. Вы Анну с Рейнеке не видели?
***
Анна на сержантскую подначку не отреагировала. То есть, совсем.
— И в самом деле, — думала она, пробираясь в снегу между кустами подлеска, — не ее это дело, в конце концов. Коли захочет, то и заведет. Хоть целую псарню, — жалобно затрещала сухая ветка под каблуком. Потом ещё раз, в ладонях.
— Шелудивую, — ещё одна ветка в руках хрустнула, разлетевшись пополам.
— Но если в повозку мне блох принесет — ночевать в сугроб отправится, неважно, волк там или барон.
Тут Анна огляделась. Не принес пока, слава богу. Над головой шумел чёрными ветками лес, недалеко — Анна слышала приглушенные ветвями звуки — неторопливо сворачивался лагерь. Долго ещё ему сворачиваться, час, а то и два. А вокруг — поляна, под сенью чёрных ветвей. Сверкнуло солнце. Тонким искрящимся лучом пробилось сквозь хмарь и чёрную хвою. Вспыхнуло в ветвях, разлетелась красным огнем на искры. Рябина. Замерзшая, алые круглые ягоды над головой. Как брильянты в оправе — в тонком, прозрачном льду.
"Красота-то какая", — подумала Анна, осторожно протягивая руку. Прыгнул в глаза льдисто-алый солнечный зайчик. Колокольчиком прозвенели тонкие льдинки, хрустнула в пальцах промерзшая ветвь.
— Волшебство, прямо — невольно шепнула она, кладя гроздь в корзинку, — одно жаль, лед растает.
Анна встала, осторожно собирая с веток искрящиеся рубином грозди. Вечером можно будет сесть у костра, взять иглу и нить покрепче, нанизать ягоды одну к другой, плотно. Бусы сделать. Как раз хватит на три ряда. Три ряда алых и рубиновых капель на белом фоне сорочки. Жаль, лед растает, было бы красиво. Солнечный свет играл и переливался в острых, ледяных гранях.
За спиной затрещали, ломаясь, сухие ветки. Анна вздрогнула, обернулась — на месте, вдруг, алая гроздь выпала из руки и прокатилась по снегу.
— Ой, — выдохнула она и улыбнулась, — ты меня напугал. Привет, Рейнеке. — Треснула ветвь ещё раз. Под огромной шерстистой лапой. Лохматый зверь шагнул на поляну. Замер на миг.
— Ой, — холодок белкой пробежал по спине. Зверь сделал ещё шаг. Вперёд, к ней, затрещали под лапами ветки
"А это не Рейнеке", — поняла она, замерев и опустив руки. Огромный, куда больше юнкера, взъерошенный зверь. Шерсть на загривке — комками и лохмами. Грязно-белая шерсть. Зверь зарычал. Хвост взрыхлил снег — роскошный белый хвост с кисточкой на конце. Невольно вспомнилось, как ругался на "Лиса" Рейнеке. Шаг вперёд. Анна замерла, лишь руки нырнули вниз, в складки юбки. Опять треск ветвей под когтистой лапой. Девичья ладонь нащупала холодную рукоять — обрезанную рукоять подаренного Рейнеке пистолета. Спиленный почти по полку ствол полез вверх. Осторожно, по доле дюйма. Зверь мотнул головой.
