Чтобы односельчане меня приняли, оставалось как можно скорее дожить до морщин. Этим я и занималась день за днем: старела, собирала цветы, корни, ветки, засушивала, делала настойки, мази, отвары. Будущее виделось простым и понятным: мне предстояло стать хотя бы наполовину такой хорошей травницей, как мама. Создать семью все равно уже не светило.
«Должна быть пожившей», — вспомнив слова соседки, я с интересом задумалась об искуственном старении. В принципе, если немного пройтись золой под глазами, да по щекам, да волосы присыпать...
— Все правильно, Аса. Только серьезнее, серьезнее... — мама подала голос из кухни. Лавка у нас встроена в дом, звук из смежной комнаты разносился уверенно и звонко.
— Так я же не насмехалась, — возразила. — Просто пыталась расслабить его. Он же стеснялся.
— Ты лучше сочувствуй. Люди же к тебе с бедами своими приходят, кто с какими. Какие тут шутки, — Агла говорила неторопливо. — Представь, что они — твои дети... Каждый, кто входит — ребеночек. Вот ему, ребеночку, помогай.
Следы улыбки мгновенно слетели с моего лица. Детей иметь я не могла, три года в браке ясно показали: пустоцвет я. Потому муж отверг, потому и с семьей уже вряд ли сложится. Кому я такая нужна? Голос мамы из кухни не умолк.
— Не хмурься, Аса, — даже не видя, она угадала мое выражение лица. — Своих может и не быть, так ты чужих за своих прими, вот и появятся. Дети неразумные, разве годится шутить над их бедами? Как детей, доча. Может Порядок так и рассудил, что теперь твои дети — все они.
Я молчала, понимая и не понимая одновременно. Одно дело соображать роль мамы у себя в голове, другое — когда перед тобой стоит огромный лысеющий кузнец с палочкой глазиком вниз. Или сварливую соседку, которая тебе с порога претензиями прижимает. Принять их за своих детей у меня не получалось, хотя я действительно старалась помочь. Вот как? С ними даже на равных говорить не получалось, а мой «материнский тон» звучал настолько искусственно, что даже пытаться было неприятно.
Все они это чувствовали.
Я — тоже. Собирать травы было проще.
Матушка Агла — другое дело. Не одна я ее «матушкой» называла, все. Она действительно была матерью всем входящим, а я смотрела на нее, пытаясь подражать, но выходило жалко. То ли характер не тот, то ли возраст. А может все сразу.
«Получится ли у меня когда-нибудь так же? Может хотя бы лет через десять?» — я невесело терзала давно превращенные в пыль цветки. Но так и лучше: чем мельче порошок, тем больше вода сможет из него забрать. Целебнее так.
Агла вышла в лавку, оглядела солидную кучку толченых цветков и одобрительно хмыкнула.
— Да, вот еще, доча... Заканчивай разговор на хорошем. Можно здоровья пожелать, пошутить, как ты любишь... Только осторожно, чтобы человек улыбнулся, не нужно пытаться рассмешить его до колик. От тебя кузнец с какой фразой ушел, помнишь?
— Э-э-э... — вспоминая, нахмурилась. — С прощальной.
— «Вечером Агла будет»? — «Возможно»! — передразнила мама меня. — Это не хорошо. Что надо было сказать, Аса?
Как так получается, что в своем возрасте рядом с мамой, я веду себя как девчонка? Вот и сейчас язва внутри меня выпалила слова раньше, чем я успела ее придержать:
— Надо было сказать: пусть ваша палочка подни...
— Аса!
— Да шучу я, мам... — уже серьезно выдохнула. — Все понимаю. Надо было сказать, что все будет хорошо с вашим другом.
— Уже лучше, — оценила, забирая смолотое. — Люди, Аса, могут забыть, что ты скажешь. Могут забыть даже, что ты сделала. Но они запомнят, что ты их заставила почувствовать. Что почувствовал Строн, как думаешь, а?
Теперь я посмотрела на кончики ботинок.
— Неловкость, — ответила за меня мама, возвращаясь на кухню.
Я осталась за прилавком, ощущая вину перед Строном, его другом, мамой и собой. Старалась же сделать все хорошо, а получилась какая-то ерунда на ровном месте!
Когда дверь лавки опять со скрипом открылась, я еще купалась в неприятном чувстве. Поспешно подняла глаза, но внутрь просунулась рыжая голова. Я сразу расслабилась.
Олов — мой друг с детства. Повзрослев, рыжий мальчишка вытянулся в мужчину выше меня на полголовы, не потерял ни одной конопушки, но внутри остался все тем же безобидным, вихрастым и смешным мальчишкой, который не выговаривает «р».
— Мату... — начал и замолчал, увидев меня. — Аска?! Ты чего тут?
Почтительный тон тут же сменился на небрежный.
— Матушка занята, — проворчала.
— Дай мне что-нибудь от спины, — требовательно заявил, шагнув внутрь.
— Плетей? — хохотнула. Никакой материнской заботы изображать я не собиралась.
— Аса. О чем мы с тобой только что говорили? — Агла проговорила с кухни строго мне и тут же мягко добавила Олову. — Рада тебе, рыжая голова.
— Здгавствуйте, матушка, — зычно крикнул он. Голос у него тут же присмирел.
Я поджала губы. Ну Олову-то как я буду мамой, если мы друзья? Агла порой совершенно невыполнимые задачи задает.
Еще раз глянув на него, я принудительно представила его своим сыном.
— А что со спиной-то? — подражая певуче-сочувственному тону Аглы, я пыталась сдержать разъезжающиеся в улыбке губы.
