Деревянная рукоять глухо брякнула об стол. Таор отодвинул нож подальше, твердо припирая меня бедрами к краю стола. Он стоял вплотную полностью обнаженным.
— Пусть приходит... к обеду, — полепетала, теряясь в янтаре глаз. Оттуда на меня смотрела... я. Завороженно разглядывая собственное отражение в прозрачной лаве ярких волчьих глаз, я вспомнила, что утонула вчера. И не выбралась.
Кивнув, Таор с места не двинулся, наоборот, прижал меня собой еще плотнее и приник к основанию шеи, молча втягивая носом воздух. Волк вел себя непривычно, никуда не тащил, не тянул, не подхватывал. Стоял смирно и как будто... ластился?
Стараясь не спугнуть, я осторожно погладила тяжи мощных мышц на мужских предпречьях малиновыми от эускариота пальцами. Может ли быть так, что двум метрам непоколебимости злого Волка иногда требуется ласка?
— Как ты слышишь Дрея, если все говорят? — прошептала ему в ключицу, чувствуя запах хвои и мускуса.
— У нас принято подавать голос коротко, только по делу. А так... Мы слушаем тех, на кого настраиваемся, кто нам важен, — низко проговорил в ухо. — На остальных не обращаем внимания. Я не интересуюсь, что говорит какая-то бабка или мальчишка с соседней улицы... Я говорил, что у меня кружит голову от твоего запаха?
Мужские пальцы зарылись в растрепанных с ночи волосах.
— Нет... — потрясенно произнесла, чувствуя как теплый воздух от его дыхания скользит по коже. Таор точно никогда не озвучивал ничего подобного.
— Говорю.
— Значит, держись крепче.
Меня стиснули так, что сделать новый глоток воздуха стало проблематично.
— Не так крепко! — пискнула.
— Чего ты испугалась ночью? — он чуть ослабил хватку.
— Плохого сна... — подумав о нем, я даже сейчас сжалась.
— Что в нем было?
Мы так и стояли, обнявшись.
— Я... Одна в темноте...
— Что страшного в темноте? — услышала новый пытливый вопрос.
— Одиночество, — без промедления выпалила я, не успев затормозить с ответом и тут же пожалела вырвавшегося слова. Одиночество — не то, в чем хочется признаваться даже самой себе, а уж тем более кому-то другому; чувство, которое всегда казалось мне постыдным знаком отверженности, собственной ненужности, невостребованности.
— Хм, — молвил Таор. Больше задавать вопросов не стал. Я чуть не спросила, помнит ли он о том, что сказал ночью про «спать со мной всегда». Рассудив, решила, что это слишком незначительно. Мало ли что можно обронить спросонья?
Этим утром мы даже не препирались. В лес сходили мирно, учтя ошибки предыдушего дня. Новая стратегия заключалась в том, что я шла в указанном направлении, по пути собирая попадающиеся мне корни, травы, цветы, а Таор исчезал, успевая обежать и осмотреть назначенные за ним границы. Он двигался гораздо быстрее моего, легко мог меня нагнать, услышать или найти по запаху. В итоге поход не затянулся вдвое, я не устала, Таор — не обозлился. Еще и Бояра с собой взяли — волчонок оставался со мной, когда его прыткий хозяин удалялся.
Когда вернулись, занялась изготовлением настоя, попутно в подробностях объясняя Таору что, да как. Он оказался внимательным слушателем, и я вслух опрометчиво отметила, что он мог бы стать хорошей травницей. «Ага, щас!» — ответил злой Волк, тут же приметивший, что некоторые селянки совсем обнаглели. На полпути к кровати нас прервал Дрей.
Настроение тут же испортилось. В потухших глазах высшего Волка уже не светилась и толика надежды, на все вопросы он отвечал односложно, даже настой выпил, не поморщившись. Думаю, если бы я налила в кружку чистого яда, Дрей был бы только рад, что его мучения, наконец, закончатся. По его короткому диалогу с Таором я поняла, что болезнь разрастается: заболевших и потерявших нюх становится все больше. Беспокойство из-за хвори прибавилось к нарастающему внутри меня напряжению, которое я старалась игнорировать. Напряжение состояло из двух слов: «Последний день».
Последний... Какое ужасное, беспросветное слово. От него так и веет безнадежностью, горечью соленых слез и сырой болотной тоской. А если я — не хочу?
Я не могла не думать, что завтра предстояло уходить. Одна эта мысль отравляла день, как кусочек гнильцы, упавший в чистую воду. Но Таор об этом не заговаривал. Я кусала губы и молчала тоже, стараясь находиться около него как можно больше, пытаясь впрок запастись прикосновениями. Про себя решила: если он так ничего и не скажет, спрошу его утром. Я даже знала, с чего начну.
«Ты бы хотел... еще один день?» — вот так.
А время больше не шло — оно летело. Кажется, я только успела моргнуть, как солнце, едва встав, начало клониться к западу.
«Ты бы хотел ещё?» — гадая, я смотрела на Таора, пока он с аппетитом жевал тушеное мясо.
Что самое ужасное он может ответить?
«Не нужно, Аса». Это даже хуже, чем «нет». «Не нужно» — значит «не нужна».
А что самое прекрасное?
«Не только день». О большем я не смела и думать.
— На, — Таор отвлек меня от мыслей, протягивая на ложке щедрый кусок мяса из своей тарелки. — Глазами так и ешь. А говорила, что не хочешь.
