По ночам Яська, оказавшаяся, по всей видимости, уникальным ребенком, спокойно спала и ни разу не просыпалась. Только ближе к утру, часам к шести, начинала тихонько кряхтеть в своей кровати, требуя, чтоб ее покормили.
Прижимая к себе по утрам сонную и теплую, завернутую в пеленки кряхтящую Яську, Майя чувствовала, что соскучилась по Яське так, как будто не видела ее по меньшей мере целый месяц.
Яська родилась длинноволосой брюнеткой. Волосы были – хоть сейчас косу заплетай. Глаза – пока еще мутного младенческого цвета – обещали вскоре потемнеть и превратиться в цыганские очи. Она уже сейчас была настоящей красавицей. И родилась совсем не красной и не сморщенной, какими рождаются большинство детей. Даже врачи и акушерки заметили это. Хотя, Майя подозревала, что врачи и акушерки каждой мамочке сообщали, что дочка у нее родилась необыкновенной красавицей и что таких красавиц за все время своей работы они и не припомнят.
Над мутными Яськиными глазками были аккуратно нарисованы две темненькие бровки – не черные пока еще, но и не белесые, как у остальных малышей, которых довелось Майе увидеть в родильном отделении. И ресницы у Яськи были темнее и длиннее, чем у остальных.
В общем, девочка оказалась красавицей и умницей. Просто необыкновенным, уникальным ребенком…
Правда, сама она еще пока об этом не знала.
Яська стала Яськой четыре дня назад, а до этого целые сутки жила на свете безымянным ребенком. На следующий день после родов Майя и Анна Андреевна устроили небольшой семейный совет по мобильному телефону, на котором единогласно решили, что это имя девочке прекрасно подойдет. Имя предложила мама, и Майя сразу согласилась, потому что оно ей очень понравилось.
Этот пятый день в родильном доме был последним. Девочка родилась абсолютно здоровой, доношенной, без всяких патологий, поэтому никаких причин задерживаться в больнице не было. Да и сама Майя чувствовала себя прекрасно, очень быстро, буквально на следующий день, оправившись от родов, которые, кстати, оказались для нее не таким уж и страшным испытанием, как она себе это представляла.
Да, боль была, но вполне терпимая, и она даже не закричала ни разу. А уже потом, когда крошечную Яську на несколько секунд приложили к ее груди, она удивленно спросила у акушерки:
– И это – все?
Акушерка в ответ улыбнулась и сказала что-то насчет болевого порога, который у Майи оказался низким.
Или, наоборот, высоким?
Она сейчас уже не помнила.
А вот эту первую секунду, когда приложили к ее груди крохотную Яську, и слова врача: «Ну вот и все, у вас девочка!» – точно знала, что запомнит на долгие годы.
На всю оставшуюся жизнь.
Сейчас Яська спала, но уже начинала потихоньку ворочаться во сне и покряхтывать, выказывая первые признаки голода.
Поднявшись со своей постели, Майя склонилась над кроваткой и принялась разглядывать дочку. Глядя на крохотное личико, не верилось, что когда-нибудь Яська вырастет, превратится во взрослую девушку, в женщину. Станет когда-нибудь матерью, приобретет профессию – будет, например, врачом или адвокатом. А может быть, архитектором.
Словно почувствовав ее взгляд, Яська закряхтела громче, наморщила крохотный лоб и слабенько запищала.
– Ну иди сюда, мой золотой архитектор, – улыбнулась Майя, поднимая ее из кроватки. – Мой самый голодный на свете будущий адвокат… И пеленки у адвоката мокрые, вот беда-то… Ну ничего, сейчас мы тебе пеленки поменяем, будешь опять сухой…
Она развернула Яську, которая сразу же забрыкала ножками, замахала крохотными ручками и запищала еще громче тоненьким голоском. Не удержавшись, поцеловала ее в одну пятку, потом в другую, припомнила глупую примету о том, что нельзя целовать младенцев в пятки, засмеялась и снова эти пятки расцеловала.
Вокруг пухлой Яськиной ножки был обмотан медицинский бинт с болтающимся куском коричневой клеенки, на котором шариковой ручкой было написано, что Яська – ее дочка, что она девочка и что родилась она двенадцатого октября.
Первая семейная реликвия.
Когда-нибудь Яська подрастет, и они вместе, вдвоем, будут разглядывать этот смешной кусок клеенки, на котором написано, что Яська – девочка.
Вдвоем…
Сердце кольнуло ледяными иголками прочно обосновавшейся в самой его глубине не утихающей боли.
«А ведь все могло быть иначе», – в сотый, в тысячный раз подумала Майя. Все могло быть совсем по-другому, если бы тогда, четыре месяца назад, она не сбежала бы от Арсения, поддавшись испугу, а дождалась бы его и просто с ним поговорила… Если бы подумала хорошенько и вспомнила Федькины рассказы про «дядь Митькиного папу», который возился с ним столько, что стал почти родным дедом и называть его дедом уже вошло в привычку… Если бы вовремя сообразила…
Если бы не оставила, убегая, ту дурацкую записку, из-за которой, наверное, Арсений и не стал ее искать и даже звонить ей не стал, чтобы что-то выяснить.
Выяснять было нечего. Она очень старалась, когда писала эту записку, сделать так, чтобы все было понятно. Только ведь он не знает, что эти понятные слова были адресованы совсем другому человеку… Не знает и теперь уже никогда не узнает.
