Плевать я хотел на подписи, плевать хотел на все…только одно меня пока останавливало – это ценность ее жизни, которую я мог отнять в обличии зверя. И…мать тоже это знала, она нарочно бросила мне вызов, понимая, насколько обложила меня. В одном случае я убью ее сам, а в другом – она никогда мне не достанется. НИКОГДА. Твою гребаную мать! Это проклятое и невыносимое НИКОГДА. И именно сейчас я хотел эту смертную так, как не хотел никого в этой жизни. Алкал с такой силой, что темнело перед глазами, когда хочешь женщину до умопомрачения.
Как же она ослепительно красива во всем белом, и ублюдок Башар не сводит с нее восхищенных глаз, он оторопел от привалившего ему счастья. Я вырву эти глаза вместе с мозгами.
Тяжело дыша, смотрю, как ее подводят к нему…На хер это все! Я не обязан! Но на меня поднимает взгляд сама Роксана. Триумфальный и вопросительный. Словно спрашивает: «Уйдешь? Унизишься? Покажешь, что тебе больно? А ведь тебе больно ее отдавать…но я все еще твоя мать, и я слишком хорошо знаю тебя, чтобы не обойти».
Рахмам зачитывает священный текст сочетающихся браком, а меня всего корежит. Я смотрю то на мать, то на торжествующую Гульнару, то на невесту…НЕВЕСТУ! Гребаную! Мать ее, невесту! Слишком красивая, слишком…поднимает на меня глаза полные боли, полные отчаяния, и у меня все леденеет внутри.
– Согласна ли невеста…
– НЕТ! – отчетливо, громко, так, что вся зала содрогнулась, – Невеста скорее умрет, чем согласится! Невеста навеки отдана другому! Невеста никогда не станет ничьей женой!
Внутри все разорвалось на миллиарды осколков, на кровавые частицы боли, желания и отчаяния.
НИ ХЕРА! ОНА МОЯ! ПУСТЬ СДОХНЕТ МОЕЙ! НЕ ОТДАМ!
– Никакой свадьбы не будет! – звучит собственный голос, словно разрезая тишину лезвием.
Схватил ее за руку и поволок за собой из залы. Под адское молчание гостей, под эти охреневшие взгляды. Вниз…по ступеням в подвал. Не сопротивляется…покорно следом. Втащил вниз, открыл клетку и с лязгом захлопнул за нами. Вышвырнул ключ. Пусть видит, пусть знает, где она, с кем и что с ней сейчас будет. Она сама захотела, сама попросила зверя сожрать ее, и он больше не может терпеть.
– Значит, сдохнешь прямо сейчас! Готова?
Кивает и бросается ко мне…жадно хватаю за горло, за затылок, сдирая к такой-то матери фату, впиваясь в шелковистые волосы. Маленькая глупая Мотылек. Она пришла за своей смертью, а я… я больше не мог держать своего зверя. Глупая не знает, что имеет дело не с человеком.
С животным рычанием вдавил ее в стену, набрасываясь на ее рот, пока волк еще боролся внутри с человеком. Пока мог терзать и кусать ее губы, пока мог…Но запах слишком силен, соблазн настолько огромен, а голод беспощаден, и я чувствую, как рвутся наружу клыки, ощущаю, как они полосуют нежную щеку, и от запаха крови уносит все планки.
Тьма вырвалась наружу, Тьма ослепила своей глубиной и поглотила человека, выпуская наружу зверя.
И я больше не Вахид…я иное, я нечто, что довольно скоро трансформируется в зверя. После…после того, как…Зверь ощущает только голые инстинкты, она разбудила в нем самую адскую и самую губительную похоть.
Опрокинул на пол, сдирая в клочья свадебное платье, обнажая белоснежное тело, сдирая с него тряпки, придавливая собой полуволком, получеловеком, жуткой тварью, вырвавшейся из глубин самого ада. Выбивающиеся из-под ногтей когти ранят тело, вдираются в него, оставляя кровавые борозды. Животное сошло с ума, и оно хочет свою добычу, оно осатанело от жажды боли и жажды именно этого тела. Оно хочет ее страданий, хочет пытать, хочет слышать крики и жрать их. Оно хочет мучить и терзать, трепать это тело…
Волк не знает, что под ним женщина. Под ним желанная добыча, под ним нагое человеческое тело с самым невероятным запахом на свете. И он будет трахать это тело, пить и кусать.
Но если другая сопротивлялась бы, вырывалась, сражалась за свою жизнь, то эта покорно лежала под ним…истекала кровью, стонала от боли, но не вырывалась. Эскама плакала, прикрывая веки, но ни разу не оттолкнула. Как будто знала, что сопротивление пробудит инстинктивную жадность, инстинктивное желание разодрать еще яростнее, еще больнее.
– Вахид…единственный…я твоя…
И зверь рычит человеческим голосом.
– МОЯ!
Раздвигая колени рабыни, нависая над ней. Войдет и перекусит ей горло, выпьет клокочущий фонтан феерического звериного счастья.
– Твоя…и умру твоей…любя тебя…
Замер, всматриваясь в окровавленное и бледное лицо, в разметавшиеся по полу волосы, в задыхающийся от страданий рот. Клыки впились в кожу, на язык брызнула теплая жидкость. От вкуса ее крови темнеет в глазах, из них сыплются разноцветные искры, а собственная кровь вспыхивает самым диким сполохом бешеного и неконтролируемого огня, испепеляя мне вены.
