— Бабушка, ты ведь не на Тоби думаешь? Тоби этого бы не сделал, даже случайно.
Все в доме уже знали о разговоре у Гленгарри. Тётя Лили фыркнула:
— От вашего дражайшего Тоби серой на милю разит.
— Нет, Тоби хороший, — заспорил Генри.
— Йо-хо-хо! — выкрикнул Джеймс, вероятно в знак согласия с Генри.
Дедушка пробормотал что-то насчёт волка в овечьей шкуре. Мамино мнение я уже знала. А папа… Папа по дороге от Гленгарри ни слова не сказал. Дома наскоро переговорил с мамой и куда-то ушёл.
— Я, Аннабель, не знаю, на кого думать, — произнесла бабушка. Она резала картошку тончайшими, почти прозрачными ломтиками. Лучше бабушки никто во всей округе не готовил картофельную запеканку в сливках. — Тоби, конечно, странный человек. Взять, к примеру, эти его ружья. Да только я не слыхала, чтоб он хоть кого обидел. Ни о мистере Анселе, ни о немцах Тоби никогда худого слова не говорил.
— Тоби вообще мало говорит, — добавила я.
— Может, кому оно и подозрительно, — продолжала бабушка, — а я так скажу: пускай меня по делам судят, а не по словам. Тоби ни мне, ни родным моим не вредил — разве справедливо будет на него дурное думать?
Папа, румяный с холода и пропахший копотью, пришёл только к самому ужину.
— Я был у Тоби, — выдал папа, отрезав себе ломоть маминого окорока, положив изрядно бабушкиной запеканки и цветной капусты моего приготовления. Джеймс утверждал, что цветная капуста — совсем как маленькие деревца, и почти никогда её не ел.
Мы все уставились на папу. Что он сейчас сообщит? Что выведал у Тоби?
— Конечно, говорил в основном я, — начал папа. — Ну, постучался в коптильню. Тоби меня впустил. У него там всего один стул. Я подумал, нехорошо мне сидеть, когда Тоби стоит, и не сел. Стоим, значит, мы над этим стулом, глядим друг на дружку, будто пара козлов.
Козлов, заодно с козами, папа отчего-то недолюбливал. Я у него, например, ленилась, как коза. И упрямилась, как коза. Случись мне выпачкаться — опять я была как коза. И остальные тоже.
Мы молчали. Если бы папа от Тоби ничего не добился, он бы вообще не стал говорить, что ходил к нему.
— Эта его коптильня — сущее логово звериное. Кровать — одно название: веток сосновых навалил, мешковиной покрыл — вот и постель. Подушки нет. Одеяло — солдатское, ещё с войны. Стул на свалке подобрал. Огонь в углу разводит, в крыше дыру проделал для вентиляции. На крюках рваньё всякое висит. Но… — тут папа замолчал. Откинулся на стуле, потёр подбородок. — У него там полно фотографий. Все четыре стены обклеил. На одних — сад в цвету. На других — лес. А больше всего он снимает закатное небо.
— Темнело уже, потому я мало что разглядел, — продолжал папа. — Носом водить не хотелось. Неудобно как-то. Я ведь без приглашения вломился. Смутил Тоби. Едва ли к нему часто гости ходят.
Кажется, впервые на моей памяти папа выдал такую длинную тираду.
— Я сообщил Тоби, чего эти Гленгарри наговорили. Особенно — Бетти. Якобы она с колокольни всё видела. Тоби сказал, что в людей камнями не кидается. Будь они хоть немцы, хоть кто. Причин, говорит, нет кидаться.
— Как же нет? — возразил дедушка. — У Тоби причин хоть отбавляй. Он же воевал, с немцами-то.
— Этак рассуждать — любой мог камень бросить, — резко ответила мама. — Тут, почитай, в каждой семье кто-нибудь да погиб.
— А потом Тоби сказал странную вещь, — продолжал папа. — Я, правда, не понял, но запомнил слово в слово: «Они весь Панцирь-камень зацарапали». Будто точку поставил насчёт своего участия. Только попросил ещё: пускай, мол, Аннабель фотографии сразу принесёт, как будут готовы.
Тётя Лили нацелила на меня вилку:
— Дождались! Он уже и распоряжается. Фотографии ему носи! Босс выискался!
Панцирь-камень, думала я. Огромный валун в Волчьей лощине, по форме похожий на черепаху. Сходство усиливали прожилки кварца — образовывали ячеистый узор. Лежал Панцирь-камень посреди поляны; казалось, деревья его опасаются, потому и держатся поодаль. Вокруг росли только папоротники да цветы.
Поляна была очень красивая, но мы на ней никогда не играли — она внушала трепет. Наверно, индейцы поклонялись Панцирь-камню, обряды свои возле него проводили. У нас для обрядов имелась церковь, но, не будь её, как знать, может, и мы бы слушали проповеди возле Панцирь-камня.
Воскресная служба прошла как обычно, только Гленгарри при нашем появлении не привстали со скамьи в знак приветствия. Ну и пожалуйста, пускай дуются. Зато папа оказался прав. Обещал, что мне станет легче, если я выговорюсь, — так и вышло. Чувство освобождения от груза на душе стоило воскресных улыбок мистера и миссис Гленгарри.
Свою Бетти они нарядили в клетчатую юбочку и белоснежную блузку с отложным воротничком. Ну просто девочка-припевочка была бы, если бы не взгляд. Впрочем, я смотрела не на Бетти, а на алтарь и на святое распятие. Хор пел псалмы. Носатый мистер Симмонс, как обычно, гундосил, миссис Ланкастер не вытягивала высокие ноты — мелодия дёргалась и пробуксовывала, будто наш старый фургон. Мы, простые прихожане, тоже пели как умели.
